Курсантский кубрик первого курса Киевского высшего военно-морского политического училища (КВВМПУ) отходил ко сну. Дежурный по роте включил ночное освещение — тусклое, акварельное, — гардемарины с блаженством растянулись на своих коечках-шконочках. День был насыщен событиями — учеба, строевые, приборки — ноги гудели, головы звенели…
И тут кто-то негромко попросил:
— Игорь, спой свою.
Старшина первой статьи Игорь Борсук, бывалый моряк срочной службы, слегка заартачился — так, для порядку:
— Ребята, спать хочу, устал…
Но кубрик уже проснулся к жизни иной, ночной, и многоголосое эхо подхватило дружно, почти умоляюще:
— Спо-о-ой, Игорь!
Лениво, почти нехотя — но с той едва уловимой польщённостью, какая бывает у настоящих трубадуров, — Игорь потянулся за гитарой. Зазвучали звонкие переборы струн. Мелодия то затихала, то вновь накатывала, как неторопливая морская волна. В этих переборах слышался не столько аккомпанемент, сколько сам шум моря и завывания сурового полярного ветра. А затем из темноты вспыхнул голос — мягкий, с небольшой хрипотцой, словно у шотландского певца Рода Стюарта, на минуту представившего себя старшиной советской субмарины:
«Тихо небо закрыв, люк задраился, с родным берегом лодка прощается…»
Бывалые «морские волки» одобрительно кивали: да, было дело. А молодые курсанты, прибывшие прямиком с гражданки, слушали, затаив дыхание. Многие из них ещё не видели моря, не знали его крутого нрава, ни разу не стояли на стальной вибрирующей палубе. Но теперь они моментально включали воображение и уже почти физически ощущали себя среди сложных приборов, мигающих лампочек в тесных отсеках, погруженных в глубины океана.
«Уходя, я прощаюсь с морозами, чтоб вернуться с весенними грозами», — рубил тишину Игорь.
Резкая, уставная буква «р» в его устах обретала странную мягкость, и суровые северные морозы в самом деле будто растворялись в тёплом брюхе субмарины.
«Чтоб приснились тебе сказки разные, мы в глубинах не спим, синеглазая…»
А синеглазая, впрочем, была где-то далеко, зато кубрик потихоньку начинал видеть свои, сугубо мужские, сказки. Из разных его уголков уже доносились первые робкие звуки спящего оркестра: похрипывание, похрюкивание, тонкое посвистывание. Могучие басы морских богатырей переливались и мешались с почти соловьиными трелями товарищей, которые и телом, и голоском были потоньше. Возникала та удивительная, незабываемая ночная полифония, какая случается только в общем спальном помещении служивого сословия. Бытовая такая, обыденная картина… Кубрик засыпал. Переборы гитары становились всё тише, всё прозрачнее, и вот уже сам Игорь — с закатившимися глазами и слегка приоткрытым ртом — замер в глубоком оцепенении сна. Он так и не допел, а музыка, почувствовав себя уже лишней, выпорхнула последними аккордами в открытое окно и растворилась над ночными водами Днепра.
На улице, в партерном сквере училища, стояла тишина. Лёгкий ветер размеренно качал ветки каштанов, и листва шелестела ровно в такт — словно сам, большой, могучий океан тихо зашел на Подол, чтобы послушать, как спят будущие мореплаватели.
Слегка ироничное, но при этом, как мне кажется очень душевное посвящение Игорю Борсуку. Восстановил из своих курсантских записей. С Днем рождения, дорогой Игорь!
