Донузлав

Игорь Николаевич ХРИСТОФОРОВ родился в 1956 году в Донецке. В 1977 году окончил Киевское высшее военно-морское политическое училище с отличием. Служил на Черноморском флоте. В 1985 году окончил редакторское отделение Военно-политической академии имени В.И. Ленина с отличием и получил назначение в отдел очерка и публицистики редакции журнала «Советский воин». В 1999 году был назначен главным редактором журнала «Воин России».

Игорь Христофоров – автор более двадцати книг прозы, изданных тиражом более двух миллионов экземпляров. Член Союза писателей России. Награжден орденами Почета и Дружбы, медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Капитан 1 ранга в отставке.

НА  ФЛОТЕ  КАК  НА  ФЛОТЕ

Ткань жизни раскручивается изо дня в день. На ней всегда есть узелки, от крепости которых зависит судьба.

В осенний день 1978 года, когда завязался один из самых главных узелков в моей жизни, я приехал в Севастополь с очередной попыткой попасть в штат редакции газеты Черноморского флота «Флаг Родины». Я точно знал, что там появилась вакансия.

Полдня ушло на ожидание капитана 1 ранга, ответственного редактора. Высокий, сухой, словно накрепко скрученный корабельный канат, он пришел из политуправления уставшим и раздраженным. По молодости я еще не догадывался, как можно выгореть изнутри, и слишком бодро пошел в атаку.

— Чего тебе? — сразу остановил он меня в дверях кабинета.

— Я насчет вакансии, товарищ капитан первого ранга. Я публикую во «Флаге Родины» по два материала в неделю. Я хочу стать штатным журналистом…

Конечно, мы были знакомы. Конечно, он знал, сколько раз я попадаю на полосу. Но сегодня он держал себя так, будто мы встретились впервые и вообще я могу с минуты на минуту сделать ему какую-то гадость.

Он держал меня на расстоянии, которое не обещало ничего хорошего. Мимо меня входили и выходили сотрудники, что-то подписывали, что-то показывали ему. Мельком они здоровались со мной, но тоже как-то сухо, необычно.

В те несколько секунд, в которые мы остались в кабинете один на один с редактором, он с какой-то старшинской жесткостью в голосе произнес, сразу перейдя на «вы»:

— Ничего не получится. У вас нет профильного образования. Не отвлекайте меня, товарищ лейтенант. У нас очень важный номер. Он на контроле у начальника политуправления…

Длинными загорелыми пальцами с потемневшими от никотина ногтями он безжалостно скомкал страницу, лежащую на столе, и швырнул в урну. Хруст погибшей бумаги отсек меня от него навсегда. Возможно, это завязался какой-то важный узелок в моей судьбе, а возможно, это всего лишь слетел с полосы чей-то очерк. Нам не дано увидеть жизнь больше, чем в трех измерениях. Я увидел только то, что увидел. Никакой узелок перед глазами не появился.

На автомате, ничего не слыша, я побрел из кабинета, спустился на первый этаж, с кем-то из знакомых поздоровался, что-то сказал, а может, и не сказал, а только кивнул и вышел на улицу.

Севастопольский ноябрь принял меня с такой же мрачностью. Обычно солнечную улицу Мокроусова заливало мутное серое желе и делало ее какой-то чужой, даже враждебной. Капли дождя прокалывали его робко-робко, будто боялись измазаться об эту чужую массу. Хотелось быстрее уйти от «Флага Родины», хотелось снова стать самим собой.

Я поднялся к белому зданию тыла флота, прошел вдоль окон, в которых отражались утяжеленные серым желе деревья, и остановился. Дорога вверх вела к штабу флота, дорога влево — к вокзалу, а в голове почему-то ожила старая детская подсказка: если хотите выйти из лабиринта, всегда поворачивайте вправо.

Я повернул на улицу Ленина и у книжного магазина остановился от неожиданного вопроса «Ты чего такой грустный?».

Передо мной стоял капитан 3 ранга Сучков, невысокий улыбчивый офицер из политотдела бригады кораблей, где я еще недавно служил. Мы исполняли обязанности на разных уровнях жизни. Он, как правило, проверял, а я даже не был в роли проверяемого, потому что между нами по иерархии находились еще двое-трое. Мы не встречались почти год.

Его глаза настолько отличались от глаз редактора газеты, что я только этим глазам рассказал все, что со мной произошло.

Сучков почти вплотную шагнул ко мне, пропуская пешеходов со спины, и задал еще один вопрос:

— Ты все так же хочешь попасть в газету?

— Да. Хочу.

— Во «Флаг Родины» не рвись. На вакансию идет человек, за которым генерал. А у тебя отец — шахтер-пенсионер. Правильно?

Мои удивленные глаза заставили его объясниться:

— Я теперь служу в отделе кадров политуправления. У меня все личные дела под рукой. Освободилось место секретаря в газете Крымской базы. Оттуда лейтенант убыл по обмену на Новую Землю, а его сменщик отказался от переезда сюда и пробил назначение в Кронштадт. — Сучков помолчал, возможно, засомневавшись, стоило ли рассказывать эту историю. — Вот и возникла вакансия. Категория должности капитан-лейтенантская. Не высший пилотаж, но для начала нормально. Главное, сразу перейдешь на военно-учетную специальность журналистики. А для служебного роста это важно. Тогда и «Флаг Родины» станет для тебя доступен. Сразу предупреждаю: редактор в годах, рвется на пенсию, газету запустил до крайности. Ему ничего не нужно. Квартира у него в Севастополе, машину купил, детей в вузы пристроил…

Сучков замолчал, пропуская прогрохотавший мимо нас троллейбус, и, проводив его глазами, добавил:

— Прямо скажу, далеко не все соглашаются на Донузлав, — впервые услышал я название озера, которое одновременно являлось синонимом Крымской базы. — Честно говоря, дыра редкостная. Голая степь с гадюками, десять домов в поселке, один магазин, с водой проблемы. Ближайший город — Евпатория. До нее километров тридцать. Вроде бы курорт, но в Донузлаве никаким курортом не пахнет. Поселок, кстати, называется Новоозерный. Туда из Севастополя только за званиями едут. Ну как?

— Я согласен, — без раздумий ответил я и вскинул голову.

Город как-то резко посветлел, а значит, севастопольское солнце все-таки растопило желе, сквозь которое я с усилием поднимался по улицам.

Сучков щелкнул замком дипломата, достал из его глубин визитку и протянул мне.

— Позвони завтра. Сегодня у меня другие дела.

Он закрыл дипломат с уже знакомым щелчком. Возможно, именно с этим звуком завязался очень важный узелок в моей жизни, а может, попросту все дипломаты этой модели отличались столь громким замком. Я услышал только щелчок, а перед глазами был обычный пластиковый дипломат. Нам не дано увидеть жизнь больше, чем в трех измерениях. Я увидел только то, что увидел. Никакой узелок перед глазами не появился.

Но с того осеннего дня в Севастополе моя жизнь резко изменилась.

ОГРАБЛЕНИЕ  ПО-ЧЕРНОМОРСКИ

На самом деле не всё, что стояло у причалов Донузлава, подчинялось Крымской военно-морской базе. В верхней части озера размещались бригада десантных кораблей и бригада разведки. Они напрямую замыкались на Севастополь. В отличие от маленьких кораблей ОВРы, то есть охраны водного района, которые составляли главную «мощь» базы, десантники и разведчики ходили на боевую службу в Индийский океан и соответственно получали за это валюту в виде существенной прибавки к рублевым окладам. Особо привилегированной считалась служба в разведке. Огромные белые суда, напичканные аппаратурой, изображали «науку», хотя на самом деле вели активную слежку за американцами как плавающими, так и висящими над землей в виде спутников. По семь-восемь месяцев они курсировали по Индийскому океану, заходили в порты Народной Демократической Республики Йемен и Маврикия, а в родной Донузлав возвращались с каютами, которые ломились от кораллов и тропических раковин. Служба на десантных кораблях выглядела тяжелее и грубее. После загрузки танками и морскими пехотинцами в Казачьей бухте Севастополя они шли к тому же Йемену, где тлела вечная война, и курсировали вдоль побережья, нестерпимо нагреваясь на адской жаре. Один раз морпехов все-таки высадили. Для участия в параде в Адене. После двух часов стояния в черной форме под испепеляющим тропическим солнцем служба в трюме БДК казалась уже не такой страшной.

В конце семидесятых в штабе флота наконец сжалились над корабликами ОВРы и решили отправлять их по очереди в Средиземное море. По легенде, в случае начала боевых действий они перед гибелью должны были хоть чем-то нанести удар по верхней палубе американского авианосца. На самом деле они пришли в Средиземное море совсем с другой целью.

Каждый день в двадцать пятьдесят с малого противолодочного корабля проекта «Альбатрос», стоящего у борта американского авианосца, спускалась шлюпка. В нее садились офицер и два матроса. Вставив весла в уключины, матросы медленными гребками сдвигали шлюпку с места и начинали писать круг почета вокруг нашего корабля. Со стороны могло показаться, что они осматривают борта, а на самом деле они ждали главного события вечера.

Ровно в двадцать один ноль-ноль с палубы американского плавающего аэродрома начинали падать в воду огромные черные мешки с мусором. Наши матросы, забыв о родном корабле, начинали в темпе олимпийских чемпионов по академической гребле, работать веслами. Шлюпка неслась навстречу вожделенным черным мешкам и, как правило, успевала до того момента, когда они начинали тонуть. Потабанив на подходе к ним веслами, матросы останавливали шлюпку, хватали лежащие на днище баркасные багры и, цепляясь их острыми крюками за черный полиэтилен, втаскивали на борт добычу. Стоящие на палубе авианосца у места сброса мусора матросы-афроамериканцы в белых пилотках скалили сахарные зубы и кричали что-то веселое, но им никто не отвечал.

После загрузки в шлюпку мешков наших моряков ждала не менее ответственная задача — успеть вернуться на корабль быстрее, чем из своих кают выберутся на палубу особист и замполит. И тот и другой наверняка изъяли бы из трофейных сокровищ порножурналы, комиксы, бутылку кока-колы, а то и пива, которую веселые америкосы могли засунуть туда, зная судьбу своего мусора.

Впрочем, ограбление по-черноморски имело совсем не ту цель, которая привлекала экипаж «Альбатроса». Главным было иное — найти среди этого вороха по большей части действительно мусора случайно попавшую туда секретную бумагу или что-то близкое к этому. Рассеянных матросов всегда хватало на любом флоте. Попадались они и на авианосцах. И тогда скомканный лист бумажки с кодами или записью боевых донесений перекочевывал в папку особиста, и далее его содержание улетало на Лубянку…

Одним промозглым зимним утром я пришел на совещание к адмиралу. На приставном столе, который обычно пустовал, лежали американские журналы «Time», «Newsweek», «Reader`s digest», пара номеров газеты «The stars and stripes», несколько книжек в мягкой обложке, по зловещим картинкам которых сразу читались их детективные сюжеты. Большая часть этих масс-медиа выглядела так, будто только что вышла из типографии. Бросалось в глаза, что американцы не утруждали себя чтением книг, газет и журналов от корки до корки.

— Двое суток назад вернулся с боевой службы «Альбатрос», — объявил адмирал. — Вернулся без ЧП и потерь личного состава. Чистая отличная оценка. Основная часть того, что он добыл на стоянке у авианосца, ушла в разведотдел штаба флота. Вчера замполит «Альбатроса» доложил мне о прибытии и завез кое-какие трофеи для ознакомления офицерам политотдела. С точки зрения пропагандистской работы тут есть интересные моменты. Вот газета «Старс энд страйпс», то есть «Звезды и полосы». Это американская «Красная звезда». Только в цвете. Полиграфия хорошая. К сожалению, у нас такой нет. Тут мы еще отстаем. Больше всего меня удивило то, что вторая половина газеты, а это страниц десять, один сплошной спорт. Баскетбол, хоккей и эта их муть… как ее…

— Бейсбол, — помог уже пролиставший номер пропагандист, низенький капитан 2 ранга, входивший в круг друзей адмирала и оттого позволявший себе больше других.

— Нет! — с начальственной резкостью не согласился адмирал. — Американский футбол!

— Бейсбол тоже есть, — вяло изобразил упрямство пропагандист.

— Нет. Футбол. Только не наш, а их, американский, — показал адмирал, кто здесь все-таки главный. — У них мяч как в регби, а не круглый, — окончательно «сделал» он пропагандиста. — Замполит привез не только прессу. Там есть и служебные документы, в том числе по распорядку дня и стрельбам в море. Я передал их в штаб и попросил разведчиков сделать перевод. Пусть помучаются, а то уже опухли от безделья.

Я взял со стола номер журнала «Тайм». Он оказался почти свежим. На обложке на фоне грозового неба стоял в виде здания огромный знак доллара, с которого местами осыпалась штукатурка, обнажив древние красные кирпичи. От падения доллар с трудом удерживали подпорки из деревянных столбов и лестниц. Обвязанные вокруг его зеленого тела веревки плохо справлялись с разрушением доллара, под которым уже в немалом количестве валялись выпавшие кирпичи и куски штукатурки, и поэтому в некоторых местах его рассыпающееся тело скрепляли доски и даже одна большая металлическая накладка, прибитая к кирпичам дюбелями. Надпись крупным шрифтом справа от падающего доллара «Mending the Economy», то есть «Починка экономики», я понял и без разведчиков.

— Ты не то, что нужно, взял, — укорил меня адмирал. — Посмотри сюда, — показал он на более скромную черно-белую обложку. — Это ежедневная газета авианосца.

Адмирал учился в пятидесятые годы в питерском военно-морском политическом в журналистском взводе, но из-за тройки на каком-то экзамене утратил право выбора профессии и вместо газеты получил направление на корабль Тихоокеанского флота на комсомольскую работу. Несмотря на такой поворот судьбы, интерес к печатному слову он не утратил и часто подкидывал мне темы для очерков. Невысокого роста, крепко сбитый, с внушающей уважение сократовской лысиной, слегка прихрамывающий, кубанский казак терпеливо мог выслушать любого на приеме по личным вопросам и потому считался любимцем поселка. Когда он умер, его имя присвоили одной из улиц.

Но это произошло только через семь лет после совещания с журналами. А пока еще на настенном календаре красовались четыре цифры олимпийского 1980 года, а палец адмирал указывал на измятый бумажный трофей с оторванным уголком обложки.

Узкий формат и скрепки делали это издание скорее журналом, чем газетой. Или, точнее, ежедневным бюллетенем. Внутри него лежал тетрадный листок в клеточку из ученической тетрадки за две копейки, на котором кто-то из экипажа «Альбатроса» заботливо сделал постраничный перевод на русский. С первого разворота газеты на меня смотрели с двух размещенных рядом фотографий, ослепляя читателей белозубыми улыбками, командир и, скорее всего, старпом авианосца. Естественно, оба на фоне развернутого американского флага. Это были единственные цветные фото. Остальные страницы оказались черно-белыми. На первой из них всю площадь от верха до низа занимал распорядок дня. От подъема до отбоя. На следующей перечислялись лучшие матросы боевых частей по итогам месяца с обязательным указанием, сколько долларов премиальных они получили за свое старание. Потом шла сводка происшествий на корабле за тот же месяц от военной полиции, видимо, неспроста размещенной на корабле. Все-таки почти шесть тысяч человек на борту — это население вполне себе нормального городка в Кентукки или Небраске. А в таких местах раз есть полиция, то в обязательном порядке должны быть преступники. Имелись они и на авианосце. Драки, кражи, пьянство, поломка техники, сон на дежурстве. Против фамилий нарушителей тоже стояли цифры как у передовиков, только это уже были не премии, а штрафы. Причем посущественнее премий. Раздел с тыловыми мотивами знакомил с меню столовой, работой корабельного кафе, расписанием работы почты, телецентра авианосца и зала игровых автоматов. Отдельная часть бюллетеня посвящалась работе капелланов и расписанию воскресных служб у протестантов и католиков. Матросов с другими вероисповеданиями на авианосце, видимо, не было. Наиболее тщательно незнакомый мне переводчик с «Альбатроса» поработал со страницей, на которой сообщалось о заходах в ближайшее время в порты Италии и Испании. Первым из них намечался Неаполь, поэтому редактор газеты особое внимание уделил публичным домам города с предупреждением не посещать два из них, где отмечены случаи венерических заболеваний. Объявление крупным шрифтом в подвале страницы напоминало офицерам и матросам, что при визите в Неаполь в обязательном порядке состоится посещение детского дома сирот, и угрожало санкциями для тех, кто до сих пор не сдал деньги на благотворительность.

Пока я читал перевод корабельного знатока английского, адмирал учил посмевшего возразить пропагандиста азам идеологической работы. В качестве примера пригодился номер «Тайма» с разваливающимся долларом.

— Вот видишь, знают капиталисты, что им скоро капец, а не стесняются об этом писать. А мы все утаиваем. Нужно больше критиковать недостатки. Это сильный способ борьбы за наше продвижение к коммунизму…

Пропагандист уже больше не спорил. Вести дебаты при всех по вопросам коммунизма вообще не имело смысла. Тем более с адмиралом, который для получения высшего образования закончил в шестидесятые истфак университета и считался большим знатоком работ Маркса и Ленина. Пропагандист что-то торопливо помечал в блокноте и все время кивал. На совещании он был уже не другом адмирала, с которым частенько отмечал в компании очередные звания и награды в секретной комнате поселкового кафе, а обыкновенным подчиненным.

Наконец адмирал заметил за столом начальника матросского клуба и поднял его вопросом, будто вырвал гвоздь из доски:

— Ты почему не выполнил мой приказ и не накатал асфальт у детского садика?!

На этой высокой ноте совещание перешло в главную фазу, и на полчаса все забыли, зачем их собрали перед усыпанным журналами столом.

А когда все начали расходиться, то большую часть империалистической прессы растащили по домам. Я не взял ничего и до сих пор жалею, что не забрал со стола на память бюллетень авианосца. Все-таки ребята с «Альбатроса» старались, добывали, переводили, везли через тысячи миль этот раритет, а он в итоге сгинул в одном из туалетов поселка.

ПУТЬ  К  ТЕСНОМУ  ПРИЧАЛУ

Морозным февральским днем 1981 года заметно постаревший Леонид Ильич Брежнев с трибуны двадцать шестого съезда партии в Москве зачитал нудный пятичасовой отчетный доклад, но все начальники рангом ниже из всего этого моря предложений почему-то подхватили только одно: «Экономика должна быть экономной — таково требование времени». По стране началась кампания бережливости, доходящая в некоторых формах до абсурда.

Из-за этой вроде бы безобидной фразы Брежнева три малых противолодочных корабля, отряженные Черноморским флотом на совместное учение советского, болгарского и румынского флотов, уходили весной 1981 года к Варне в странной связке. Впереди шел флагманом МПК с командиром дивизиона на борту. Корабль тащил на стальном тросе второй МПК с выключенным движком, а за ним последним на таком же тросе шел еще один борт. Естественно, тоже с выключенными дизелями. Так экономилось топливо, которого в стране было с избытком.

На последнем корабле из этой троицы оказался я, командированный для освещения учений. Скажу честно, мне, тогда редактору всего лишь базовой газеты, стоило немалых трудов пробиться в списки, утвержденные штабом Черноморского флота на учения. Уже на причале, прямо у сходни на корабль, меня оглушили новостью: списки откорректированы, тебя вычеркнули. Это означало одно: на мне тоже экономили. Ведь за выход полагались боны, флотская валюта для приобретения импортных товаров в магазине Торгмортранса «Черноморский» в Камышовой бухте Севастополя. С причала я позвонил адмиралу, начальнику политотдела, и сказал, что готов идти в море и без этих клятых бон. Он подумал и ответил в трубку: «Хорошо. Иди. Под мою ответственность». Так я попал на учения, на которые был не допущен.

Меня разместили на последнем из трех кораблей. Тихим весенним вечером «горбухи» (так называли малые противолодочные корабли двести четвертого проекта из-за необычных воздухозаборников турбин на корме) гуськом потянулись из Донузлава в открытое море. Я поднялся в ходовую рубку, познакомился с командиром корабля Астафьевым, щупленьким, огненно-рыжим капитаном 3 ранга явно предпенсионного возраста. Он говорил тихо, не спеша, словно подбирая самые короткие слова и этим самым экономя то ли свое время, то ли собеседника.

Через стекла ходовой рубки хорошо просматривались корма идущего перед нами корабля и металлический трос, который то напрягался, то провисал над водой. Головной МПК тащил двух своих братьев-близнецов с явной натугой, с трудом выжимая десять черепашьих узлов хода. Ничего более скучного в своей жизни я не видел и оттого ушел в выделенную каюту.

Если бы я остался в рубке еще на пять минут, то увидел бы, как бледное вечернее небо набухает синевой, готовой вот-вот взорваться штормом.

В третьем часу ночи размеренная килевая качка, то есть вверх-вниз, вверх-вниз, сменилась на удары кувалдой по борту. Корабль мотало легким пёрышком. Койка стала ледяным катком, по которому я то съезжал на левый борт и утыкался в него ногами, то со всего размаха бился головой в правый. Переборки трещали и напоминали сухой хворост, который ломали чьи-то сильные и жестокие руки. Проехав в очередной раз на спине и уткнувшись пятками в холодный металл, я приготовился ухватиться за верхнюю койку, чтобы уберечь голову, но движения назад не последовало. Корабль крутило как-то странно. Что-то изменилось в мире, и я, подтянувшись на той же койке, встал на зыбкую палубу, обулся и, хватаясь за все, что было по пути, выбрался в коридор и двинулся к ходовой рубке на голос Астафьева.

Командир, показавшийся мне в первые минуты мягким интеллигентом, матом орал на кого-то по рации, потом швырнул ее на палубу и она, лягушкой попрыгав но металлическим ступенькам трапа, упала к моим ногам. Чьи-то крепкие руки дернули черный витой шнур и втащили рацию обратно в рубку. Я подтянулся на поручнях и сделал шаг на трап под крик Астафьева: «Врубай машину! Говорю — врубай! Под мою ответственность!»

Корабль вздрогнул, словно больной от спасительного укола, дернулся влево, вошел в килевую качку и заполнил отсеки и кубрики спасительным гулом.

— Что случилось? — спросил я у Астафьева, с натугой одолев трап и подтянувшись на поручнях в рубку.

Вместо Астафьева ответил вахтенный лейтенант с красной повязкой на рукаве:

— Трос волной срезало, товарищ старший лейтенант, а у нас хода не было. Могли перевернуться.

— Не паникуй! — оборвал его Астафьев. — Не могли! Следи за курсом, а то вместо Варны к утру на Стамбул выскочим! Сколько баллов на море?

— Штурман доложил, что ожидали пять-шесть, — ответил вахтенный. — А сейчас уточнил, что не меньше семи баллов.

— Долбаный Тарханкут! — ругнулся Астафьев на полуостров, у которого обычно рождались ураганы в Черном море.

Он тревожно приподнялся в кресле, до белизны вцепившись пальцами в поручни, провел взглядом по безжизненной черноте за окнами ходовой рубки и снова поднес к губам рацию:

— Мех, почему корабль уводит влево? Что там у тебя?

— Не могу знать!

— А ты смоги! Похоже, у нас что-то с правый винтом. Точно? Проверь!

Рация похрипела эфирными шумами и согласилась:

— Да. Правый не дает обороты. На одном левом идем…

Варна встретила нас полным безветрием. Утро солнечными лучами, как лезвием, отрезало от нас ночь с ее тошнотворной качкой и треском переборок. В эти рассветные часы все, что было в прошлом, казалось, произошедшим не с нами. Тишина воспринималась единственной верной компенсацией после ночи. Она казалась бархатной. Ее хотелось погладить. Ровно до той минуты, пока тишину не разрезал грубый голос из мегафона.

Командир дивизиона, почти двухметровый седой медведь в черной тужурке с погонами капитана 2 ранга, стоял на носу головного корабля, остановившегося перед узким входом на внутренний рейд порта, и орал по мегафону на всю Варну: «Астафьев, мля, ты какого хрена врубил машину! Астафьев, мля, ты мне дорого заплатишь за сожженное топливо! Ты мне втридорога заплатишь за утерянный винт! Сразу после швартовки ко мне в каюту! Я тебя, мля, без масла изжарю!»

Как шли мы сюда третьими, так и входили в бухту. Последними. На молу, выкрашенном в ослепительно-белую краску, густо сидели чайки и орали громче, чем родные донузлавские. Из круглой бетонной рамки постамента на ближнем краю мола на проходящие корабли строго смотрел с портрета самый известный болгарин Георгий Димитров. Под ним красовалась надпись красным шрифтом «Той не умира», хотя на самом деле Димитров ушел из жизни более тридцати лет назад.

У причала нас уже ждали ошвартовавшиеся «горбухи». Для МПК Астафьева кто-то веселый оставил проем ровно на ширину его борта. Командир дивизиона упрямо стоял на носу одного из кораблей и опять орал на всю Варну по мегафону команды на правильную, по его мнению, швартовку. Судя по действиям Астафьева, тот комдива не слушал вообще. На одном винте он развернулся перед причалом, сдал задним ходом и ошвартовался в сантиметрах от соседних бортов. И тут же сошел на борт комдива за выговором.

Через полчаса он вернулся, зашел в миниатюрную кают-компанию, где завтракали офицеры, молча сел напротив меня, попил безвкусного компоту и подвел итог.

‒ Вот такая служба в ОВРе, — напомнил Астафьев термин, которым сокращенно звали корабли охраны водного района, самые маленькие и самые бесперспективные для служебного роста на флоте. — Один Вой да Раздолбон…

Неделя в Варне казалась подарком после испытаний ночи. Наши моряки ходили в гости на болгарские корабли, болгары ходили к нам. Румыны существовали отдельно и ни к нам, ни к болгарам не приближались, обозначая свое присутствие на причале противным свистом боцманских дудок дежурных у сходни при каждом появлении их начальников.

Варна пахла розовым маслом. Ласковое мартовское солнце растекалось по ее улицам, играло бликами на окнах домов. Я гулял по городу, менял у столиков уличных менял советские рубли на болгарские левы с портретом того же Димитрова, покупал дефицитные советские книги в магазине «Маяковски» и каждый вечер возвращался на корабль с увесистым пакетом.

А на МПК всю неделю шел аврал. По коридорам сновали матросы в замасленной робе, удары металла о металл раздавались чаще корабельных склянок. К счастью, у болгар в составе флота оказался один «горбатый», поэтому ремонт нашего винта прошел быстрее, чем ожидалось. За это время остальные два МПК выходили в море на учения, пытались обнаружить на внешнем рейде Варны специально пришедшую из Севастополя подводную лодку и, скорее всего, все-таки засекли ее, а значит, цель учений выполнили, потому что в конце этой недели нам объявили, что завтра мы возвращаемся в Донузлав.

На нашей «горбухе» по приказу командира дивизиона перед выходом все, что можно и нельзя, закрепили по-штормовому строго по пословице «Обжегшись на молоке, дуют на воду». Но море просто смеялось над нами. Мы ушли из Варны в штиль и пришли к Донузлаву тоже в штиль. Перед узким входом в озеро над зеркальной, почти неощутимой нежно-голубой пленкой воды стояла плотная стена тумана. Казалось, что если бросить в нее камень, он отскочит назад.

Из-за тумана я попал домой еще на сутки позднее, но зато удостоился на всю жизнь запомнившихся слов двухлетнего сынишки, который выбежал ко мне из комнаты в прихожую. Я присел на корточки, сразу став с ним одного роста, а он обнял меня, провел по моему затылку тыльной стороной ладошки и сказал: «Папаська малёль, де ты так долго быль?»

СОРОК  ОТТЕНКОВ  ВЕТРА

Некоторые места на земле можно охарактеризовать одним словом. Сибирь — тайга, Непал — горы, Камчатка — вулканы. Для Донузлава подходит только одно обозначение — ветер.

Он дул там в мою молодость, дует и сейчас. Потому и заставили степь вокруг Донузлава ветряками на мачтах, похожих на высоковольтные опоры.

Летом ветер гнал зной юга, сыпал песком в глаза, катал метровые волны по совсем неглубокому озеру и старался изо всех сил испортить отдых приехавшим из глубины России курортникам. Зимой он наметал колкий, чужой для этих мест снег, загонял людей с улиц домой и замораживал до смерти уснувших на бакенах чаек.

От своего дома в поселке Новоозерный до редакции я почти каждый день проходил три километра в одну сторону и три в другую. И мне всегда казалось, что я иду против ветра. Одной чрезвычайно морозной зимой мне пришлось возвращаться домой по обледенелому асфальту. Дорога круто поднималась наверх, к поселку. Ботинки скользили по ней как по стеклу. В этот раз ветер почему-то дул в спину. Я расстегнул шинель, развернул ее парусом и стал на ледяную корку. Тугой поток в спину за считанные секунды подвез меня наверх. С таким эскалатором я больше ни разу не встречался в жизни.

Позже на дежурстве по политотделу ветер доказал мне, что стекло — это жидкость. Окно дежурки выходило на озеро, и разгулявшийся над ним ветер так надавил на стекла, что они на моих глазах выгнулись готовой вот-вот лопнуть пленкой. Я поневоле отступил, боясь, что попаду под осколки, но сильный порыв ветра опал и стекла вернулись в прежнюю, ровную форму. Только слегка осыпалась замазка, удерживавшая их в раме.

До сих пор помню слова одного знакомого майора медицинской службы, которые тот сказал при встрече в поселке:

— Игорь, а ты в курсе, что в этих местах нельзя жить более пяти лет?

Мой удивленный взгляд он принял за ответ и добавил:

— Здесь за день много раз то повышается, то падает атмосферное давление. Каждый такой перепад — удар по сосудам. Кстати, именно из-за этих резких скачков тут постоянно дует ветер…

Майор-медик оказался прав. В учебнике географии так и записано: ветер — это движение воздуха в атмосфере над поверхностью Земли, вызванное разницей атмосферного давления. Ветер дует из зоны высокого давления в область низкого, и чем больше эта разница, тем сильнее ветер. Скорее всего, в этом районе Западного Крыма существует некая аномалия, не подвластная ученым.

Ураганы, рожденные здесь, не раз оставляли след в истории. В сентябре 1786 года сошедший со стапелей Херсона линейный корабль «Александр» шел мимо Тарханкута к месту постоянного базирования в Севастополь. Мощнейший порыв ветра швырнул его на камни у берега. Экипаж спасли, а вот развалившийся на куски корабль оставили на месте крушения.

Самым страшным в этих местах оказался знаменитый шторм 14 ноября 1854 года по время Крымской войны. В тот день на огромном пространстве Черного моря от Тарханкута до Балаклавы во время мощнейшего по силе урагана погибли 53 корабля англо-франко-турецкой эскадры. Десятки судов затонули вместе с экипажами, более полутора тысяч моряков погибли. В трюмах транспортов ушли на дно тонны боеприпасов и провианта для интервентов. Большую часть кораблей выбросило штормом на скалы у Балаклавы, потому что именно там находился главный лагерь интервентов, но самые мощные в военном отношении корабли погибли под Евпаторией. Там потерпели крушение французский 100-пушечный «Генрих IV» и турецкий 90-пушечный «Пеики-Мессерет», а также три паровых корвета. Всего на берег от Тарханкута до Евпатории было выброшено 17 судов.

Особенно тяжело враги переживали гибель огромного винтового парохода «Принц». Он перевозил в Балаклаву английский пехотный полк в полном составе. На нем также разместили запасы для госпиталя, множество боеприпасов, а также зимнюю одежду. Из всего экипажа и полка выжили только шесть человек. Главной исторической тайной осталось то, куда делось перевозимое на «Принце» в закупоренных бочках золото и серебро для выплаты за год жалованья английским офицерам и солдатам. Его не нашли до сих пор.

По современным оценкам шторм 1854 года метеорологи оценили в невероятные 11 баллов. Навсегда осталось тайной место, где он зародился и как раскручивался, но мне почему-то кажется, что здесь точно не обошлось без короля ветров Тарханкута.

Самое интересное в этой истории то, что русский флот от ударов стихии практически не пострадал. Император Николай I по ее итогам записал в дневнике: «Спасибо буре, она услужила нам хорошо».

Почти через четверть века после этих событий, в 1878 году, идущую колесным ходом из Севастополя в Одессу императорскую яхту «Ливадия» ураганный ветер насадил на риф у Тарханкутского маяка. Полтора месяца глубокой осенью того года корабли Черноморского флота пытались стащить яхту с камней, но ветра, особенно зло дующие здесь в ноябре и декабре, не дали этого сделать. Александр III приказал сгрузить с яхты все ценное, а ее бросить на произвол судьбы. Придворный художник-маринист Алексей Боголюбов утешил горе самодержца картиной «Последние минуты императорской яхты “Ливадия”». В 1895 году, уже при правлении Николая II, в этих же местах затонул в ураган после столкновения с другим кораблем двухпалубный пароход «Генерал Коцебу».

Только лоции помнят, сколько трагедий разыгралось на этом кусочке Черного моря в прошлом веке. Да еще, пожалуй, штурманские карты. Символично, что места кораблекрушений на них обозначают в виде сломанной мачты парусного корабля, который не знающие об этом люди принимают за кладбищенский крест. На экзамене по кораблевождению при мне один из курсантов, которому попался билет с вопросом об условных обозначениях на штурманских картах, назвал знак затопленного корабля довольно оригинально:

— Это морское кладбище.

Преподаватель удивленно вскинул брови и схохмил:

— На сколько персон?

Курсант придумал на ходу:

— Это в лоции записано.

Ответа хватило на тройку по экзамену…

В районе Донузлава и окрестных мест мне встречались самые разные виды ветра: монотонный тягун и дергающийся словно больной в припадке; ветер-боксер, со всего размаха бьющий в грудь, и озорник, закручивающий в спираль обрывки бумаги и сухие листья; легкий, нежно поглаживающий кожу и злой, вышвыривающий стальные корабли на берег детскими игрушками. Ветер был королем этих мест и королем остался.

От него можно уехать, но его трудно забыть.

Скорее всего, на планете есть подобные места. Не зря же существует термин «ревущие сороковые». Но я там не был и сравнить их с ветрами Донузлава не могу. Пусть другие сравнивают.

СЧАСТЛИВОЕ  ЧИСЛО  ЧЕРКАСОВА

Срочный вызов к начальнику всегда похож на загадку, которую пытаешься отгадать до самой двери кабинета. Но, как ни фантазируй, все равно не угадаешь.

В этот раз адмирал встретил меня с телефонной трубкой возле уха. Он всегда держал ее сантиметрах в пяти от щеки, словно боялся ожечься. Сегодня он отставил ее еще дальше. Извилистый провод от трубки к аппарату подрагивал как будто внутри него бился пульс.

— Так точно. Приложим все усилия. Проведем на высоком уровне, — говорил адмирал с кем-то серьезным и мысленно, скорее всего, находился рядом с ним, потому что мое появление даже не заметил.

После любого разговора адмирал клал трубку, как будто гвоздь забивал. В этот раз положил на рычажки плавно и нежно.

— Член военного совета звонил, — скорее похвастался, чем просто проинформировал он. — На партактив базы приедет первый зам начальника ГлавПУра. Это большая ответственность для политотдела. Твоя задача — выпустить целевой номер по повестке партактива. Очерк на полосу про передового политработника в обязательном порядке. Возьми мою «Волгу» и езжай на вторую площадку. Там на эскаэре-тринадцать замом Черкасов. Напишешь о нем. — Адмирал сделал паузу. — Мне тут некоторые шептуны советуют не связываться с кораблем, у которого тринадцатый тактический номер. Мол, чертова дюжина. А я в суеверия как-то не того. Они же с этим номером в Средиземное море на боевую службу сходили и получили отличную оценку. Все задачи выполнили, никого не потеряли. Так что тринадцать у этого корабля — это счастливый номер…

Адмирал задумчиво посмотрел на телефонный аппарат, словно после звонка большого адмирала из Севастополя он стал выглядеть как-то иначе.

— А почему о Черкасове? — наконец-то я поймал паузу для вопроса. — У меня есть наброски к очерку о другом офицере. Если бы я…

— Не надо никаких «если», — оборвал меня адмирал, покомкал обветренные губы и вдруг посветлел лицом. — Считай, что это приказ. Почему именно Черкасов? Да потому что он вообще на берег не сходит. Все время на корабле. Будем готовить его к выдвижению на вышестоящую должность. А может, даже выращивать в перспективе как делегата съезда партии…

Мысленно я отчасти согласился с адмиралом, потому что действительно крайне редко видел Черкасова, хотя он и жил в моем подъезде. В то далекое время рвение по службе измерялось в сутках, которые офицер отдавал кораблю, а не семье. На это я и сделал главный упор в очерке. Он занял полосу в газете, как и приказал адмирал. Над пятью ровными колонками строк бетонной крышей висел заголовок «Призвание», а по центру полосы красовалось фото старшего лейтенанта Черкасова, задушевно беседующего с передовыми матросами сторожевого корабля.

На следующий день я пришел в редакцию в шесть утра. Номера газеты, свернутые в трубочки и схваченные резинками, ждали обычного развоза по кораблям и частям базы, а самая заметная часть тиража просыхала на стеллаже в ожидании партийного актива. На мой рутинный звонок в гараж дежурный ответил, что сегодня машины не будет, потому что почти вся техника уехала в Оленёвку, у которой ночью сел на мель СКР-13.

Карьера перспективного делегата съезда партии Черкасова за секунду рухнула в морскую пучину, волна от которой, становясь настоящим цунами, могла смести немало начальников, в том числе задеть и газету. Спасти меня мог только другой очерк, но наброски, о которых я намекнул адмиралу, пока еще не сложились в готовый текст. Я разбудил матроса, всю ночь печатавшего тираж, снял со сверстанной полосы фото, заменил рубрику «Очерк» на «Рассказ», сделал из старшего лейтенанта Черкасова капитан-лейтенанта Чернова и впервые не согласился с корифеями журналистики, которые упорно считали, что очерк — это не получившийся рассказ. У меня получился за полчаса.

Любование новорожденной полосой прервал звонок адмирала:

— Срочно ко мне в машину!..

Добрую половину пути он молчал, а я ничего и не спрашивал, потому что понимал, что цунами, которое я отвел от газеты, от адмирала отвести было невозможно.

Только когда обогнули Донузлав и, свернув ближе к берегу моря, подъехали к Оленёвке, деревне на северном берегу мыса Тарханкут, носом торчащего в Черное море, адмирал с переднего сиденья чуть повернулся ко мне и пробурчал:

— Напишешь в ближайший номер репортаж о спасательных работах, но только так, чтобы никто не понял, что случилось, но все догадались, что это что-то очень героическое…

«Волга» враскачку съехала с асфальта на песок, пробуксовала по нему пару десятков метров и уткнулась в невидимую стену.

— Всё, застряли! — радостно объявил матрос-водитель, увидевший полевую кухню и возвышающегося над ней тыловика в белом халате.

Черпак в его руках то нырял в глубь котла, то выныривал и вываливал в тарелки любому подходящему серьезную порцию горячей гречневой каши с тушенкой.

Я выбрался из тепла машины в холод ноябрьского дня и замер от вида фантастического зрелища. Передо мной черно-серым монументом на рыжем песке пляжа на ровном-ровном киле метрах в двадцати от воды стоял сторожевой корабль. Страшно было представить силу ветра, загнавшего на берег эту гору металла длиной более восьмидесяти метров. Старенький буксир, сплевывая белые клочки дизельных выхлопов, с натугой тянул стальной трос, закрепленный на основании кормовой артиллерийской башни, но так и не смог сдвинуть сторожевик ни на сантиметр к воде. Матросы лопатами отбрасывали от бортов тяжелый, пропитанный морской водой песок. По верхней палубе бестолково сновали туда-сюда черные бушлаты, кто-то бил по металлу, кто-то заведённо ругался. Вдоль борта синими нитками свисали веревочные лестницы штормтрапов. Дурными голосами орали чайки, недовольные тем, что люди мешали им собирать дохлую рыбу. И над всем этим до самого неба, мутного и безразличного ко всему происходящему внизу, стоял совершенно неподвижный прозрачный штиль.

Я прохрустел по песку к стоящим в стороне явно не нашим офицерам, и один из них сказал то ли себе, то ли всем сразу: «Ничего не получится. Буксир дохлый. Пора возвращаться в техупр. Пока артбашни не срежем и не сгрузим, «коробку» не сдвинем».

Матросы, к которым я подошел, оказались менее разговорчивыми. Они все время оборачивались на корабль, словно боялись, что он без них сам съедет в воду. Я фотографировал их так, чтобы сторожевик не попал в кадр, записывал фамилии для репортажа и постепенно восстановил картину происшествия.

После постановки гидроакустических буев СКР-13 должен был вернуться к причалу, но из-за ураганного ветра косу закрыли для прохода судов в Донузлав, и кораблю пришлось штормовать в открытом море. Сидевший в ходовой рубке старший на борту командир бригады укачался и в два часа ночи пошел спать, оставив за себя командира корабля. Тот тоже решил отдохнуть в каюте и доверил корабль вахтенному лейтенанту. СКР-13 швыряло легким пёрышком. Море и небо слились в нечто единое, черное и злое. В четвертом часу ночи лейтенант задремал в кресле, к которому заблаговременно привязал себя. Судьба корабля оказалась в руках молодого матросика-рулевого, побелевшими бумажными пальчиками удерживающего штурвал. Очередная огромная волна, возможно, как раз и бывшая знаменитым девятым валом с картины Айвазовского, так мощно ударила по сторожевику, что матросик отлетел к выходу из ходовой рубки и кубарем скатился по трапу, пересчитав спиной и головой все его металлические ступеньки. Штормовой ветер в секунды развернул бесхозный СКР-13 бортом к берегу и, собрав воедино все свои звериные силы, вынес стальную махину на толще пенной воды как на ладони на берег. Вода сошла. Корабль остался. В момент исчезновения качки на борту проснулись все. Море гудело и стонало разъяренным зверем, волны били только в левый борт, да и то не так сильно, как раньше. Комбриг в одной тельняшке и трусах прибежал в опустевшую ходовую рубку, осмотрелся сквозь мутные стекла, сел в кресло прямо на оставшиеся от лейтенанта веревки и вдруг вспомнил, что в детстве соседские злые мальчишки всегда топили его бумажный кораблик, пущенный по весеннему ручью…

По веревочной лестнице с борта СКР-13 на песок спустился Черкасов в шинели с поднятым не по уставу воротником, холодно поздоровался со мной и быстрым шагом направился к машине адмирала. Тот уже вернулся на свое место после обхода сторожевика и разговора с приехавшим раньше него начальником штаба базы. Подойдя к приоткрытому окошку, Черкасов согнулся как-то странно, одними плечами, и оттого стал похож на черную букву «Г». Адмирал долго говорил, не поворачивая к нему головы, и замолчал только тогда, когда на свое место вернулся с довольным видом матрос-водитель. Черкасов позвал стоящих неподалеку подчиненных, и моряки, впятером навалившись на багажник «Волги», с натугой столкнули ее с места. Немного пробуксовав, машина все-таки одолела песок, отшвырнула его самый большой комок в грудь Черкасову, выехала на асфальт и с места набрала заметную скорость. Глядя на ее удаляющийся багажник, я понял, что мне придется искать попутку до дома.

Черкасов стряхнул с шинели песок и прошел мимо меня с гордым уверенным видом. Он знал, что его ожидает. Я не знал. Я мог только гадать, но, как при вызове к начальнику, сколько ни гадай, судьбу другого человека все равно не предскажешь.

За посадку корабля на мель, а именно так это звучало в документах, сначала возбудили уголовное дело, но потом замяли, потому что жертв, то есть пострадавших, не было. Но в назидание потомкам что-то все-таки требовалось сделать. Поэтому сняли с должности комбрига и командира корабля. Заместителя командира по политической части Черкасова не тронули, а вскоре даже повысили. Уже через несколько лет он сидел в Севастополе в огромном кабинете Политического управления Черноморского флота. Из него открывалась прямая дорога к адмиральской должности, но грянул 1991 год, и тот, кто вел Черкасова по океану жизни, стал никем.

Так завершилась история знаменитого шторма силой невиданных восьми баллов, бушевавшего ноябрьской ночью 1981 года у Западного Крыма. Со сторожевого корабля СКР-13 через неделю срезали обе артиллерийские башни, сдернули более мощным, взятым в аренду у одесского порта буксиром, и поставили в док на «лечение». После этого он еще с десяток лет верой и правдой служил флоту. А выброшенный той же ночью на пляж у Евпатории сухогруз «Константиновка» водоизмещением пять тысяч тонн, то есть в пять раз тяжелее СКР-13, стащили в воду только через месяц.

У меня не сохранились ни номер газеты с очерком-рассказом, ни с репортажем о таинственных спасательных работах. Настоящее в те годы не воспринималось историей, которую требовалось беречь. Подшивки базовой газеты «На боевой вахте» остались в бывшей редакции, а через нее за сорок с лишком лет прошли такие жестокие человеческие шторма, что я даже не уверен, что от пожелтевшей бумаги остался хотя бы клочок.

АДМИРАЛЬСКИЙ  ЗИГЗАГ  УДАЧИ

Перпендикулярно штабу базы на набережной стояли три пятиэтажки. Они собственно и составляли Парковую улицу, самую престижную в поселке. В одной из них жило все руководство, а в двух других офицеры и мичманы, близкие к руководству.

Огромный прямоугольник, гордо именуемый набережной, долгое время представлял из себя кусок неухоженной земли на пару гектаров, на котором ничего не росло, кроме дикой травы. К середине лета она намертво выгорала, и тогда зеленый берег становился коричневым.

Раз в год, на День Военно-морского флота, на остатки травы ставили сколоченные из досок трибуны, к берегу пригоняли с косы пару тральщиков и устраивали представление для неизбалованной севастопольским размахом публики. Входные билеты на мероприятие печатались в моей типографии на плотном картоне. Они были трехцветными. Красное клише с кораблем и развернутым флагом ВМФ, красные цифры года проведения, зеленая диагональная полоса и синий номер сектора. Цветные принтеры тогда еще не дошли до нашей страны, и подделать билет было невозможно. По тем временам он смотрелся фирменно, поэтому некоторые оставляли их на память. Недавно один из старых знакомых переслал мне по почте скан с пропуска 1980 года. Если учесть, что все, что старше пятидесяти лет, считается антиквариатом, то не так долго осталось ждать обладателю пропуска.

Все офицеры и мичманы в день главного флотского праздника надевали форму-раз, то есть все белое: фуражка, тужурка, брюки, ботинки. Черная тулья фуражки и черный галстук только подчеркивали основной цвет главного события года. Ослепительно-белая людская волна заливала берег, улицы поселка, трибуны праздника. В начале представления адмирал, начальник политотдела, поднимал флаг Военно-морского флота на флагштоке, выступал с короткой речью и возвращался на свое место в первом ряду. С тральщиков в озеро прыгали матросы, одетые в нечистую силу с рожками на голове, а на берегу их встречал Нептун с колхозными вилами в руках, которые обозначали трезубец владыки морей. Перепутанная на зубьях высохшая трава заменяла водоросли. Такие же пучки свисали с трусов у матросов, которые до пояса были выкрашены в черную краску. Из-за трибун навстречу идущей по берегу нечистой силе во главе с двухметровым Нептуном, в котором все сразу угадывали начальника местной комендатуры, смело выбегали морские пехотинцы и, оглушив зрителей очередями холостых патронов из «калашей», одерживали закономерную победу над нечистью, которая убегала за дальние ряды зрителей. После баталии морпехи строились в колонну по три и проходили строевым шагом мимо трибун. Оба тральщика, скучавшие у берега, разворачивались, проходили мимо зрителей и включали брандсбойты, установленные на верхних палубах. Брызги воды блестели на солнце, рождали маленькую радугу и приводили в восторг публику. Потом тральщики ставили дымовую завесу и, протащив ее пушистые хвосты на двести-триста метров, уходили на косу, к месту постоянной стоянки. На берегу начинались шутливые соревнования матросов. Самым запоминающимся смотрелся бег в мешках, который скорее выглядел прыжками в мешках. Матросы, участвовавшие в схватке, дрались не на жизнь, а на смерть, вызывая неистовый восторг публики. Чемпион пересек финишную черту скорее нырком, чем прыжком, до крови разбил нос, но, получая приз в виде кулька шоколадных конфет, все равно излучал счастье, потому что главным призом победителю были вовсе не конфеты, а отпуск на родину на десять суток. В конце представления ведущий приглашал всех на колхозную ярмарку в центре поселка. Поскольку начальник политотдела дружил с окрестными председателями колхозов, то праздничные столы на бульваре ломились от овощей и фруктов.

В остальные триста шестьдесят четыре дня в году набережная пустовала. Народ изредка прогуливался по асфальтовым дорожкам вдоль домов, но не переходил на грунтовку, которую летом укрывала густая колючая пыль, а зимой после дождя она превращалась в месиво.

По легенде, в один какой-то совсем не рядовой день командир базы, капитан 1 ранга, который с минуты на минуту ждал получения адмиральского звания, подошел к окну кабинета, пристально посмотрел на пустую набережную, по которой осенний ветер гонял колючие мячики перекати-поля, и сказал стоящему рядом начальнику тыла:

— Тоскливое зрелище. А не разбить ли нам здесь парк?

— Прикажете составить смету? — перевел тыловик вопрос в практическую плоскость.

— Это дорого? — вопросом на вопрос отпарировал будущий адмирал. — Если дорого, наверху не утвердят.

— Можно сэкономить, — сощурил глаза опытный тыловик.

— Как?

— Попросим председателей подшефных колхозов и совхозов поделиться саженцами деревьев и кустов, а для их посадки объявим субботник среди жителей поселка. Остается одно.

— Что именно?

— Найти организацию в Севастополе, которая бы составила план парка и утвердила чертежи наверху.

— Не нужен никакой Севастополь. Не станем ничего утверждать. Сами справимся. План нарисуют наши штабные чертежники. Они и не такое малевали! — Он вдруг вспыхнул лицом, шагнул к шкафу, достал оттуда только что пошитую, но еще ни разу не надетую черную адмиральскую тужурку на вешалке, встряхнул ею и показал начальнику тыла на погон: — Вот весь план парка! Пусть срисуют с него. На нем уже есть и дорожки, и центральная клумба, — ткнул он пальцем в желтую адмиральскую звезду с черным якорьком посередине…

Весной следующего года на субботнике, который плавно перешел в воскресник, на набережной расчертили тротуарные дорожки, скопировав один в один зигзаг с адмиральского погона, напоминающий то ли русскую букву «М» с широко раздвинутыми ножками, то ли английскую «W», накатали асфальт, посадили вдоль него саженцы деревьев и кустов, а на клумбе, которая поразительно походила на адмиральскую звезду, строго по ее рисунку разместили желтые и красные цветы. В центре окрашенными кирпичами выложили черный якорь. Несколько деревьев посадил и я, но не запомнил в какой части парка. Тогда это не казалось историей, которую нужно фиксировать.

Через несколько лет парковый зигзаг от разросшихся деревьев стал зеленым, краска с кирпичей выгорела, а по дорожкам стали разгуливать жители поселка и отдыхающие. Остряки утверждали, что адмирал, каждый раз подходя к окну своего кабинета, с нескрываемым удовольствием разглядывал огромный погон, лежащий у его ног, и жалел только об одном: что не разбил две цветочные клумбы. Тогда бы, возможно, не пришлось за вице-адмиральской звездой ехать на такой далекий Тихоокеанский флот.

Он не знал одного: парк смотрится погоном только с высоты его кабинета на пятом этаже штаба. А снизу это всего лишь расходящиеся в стороны под острым углом дорожки на берегу. Точно так же в виде звезды было построено перед войной здание Театра Советской Армии в Москве. Увидеть эту звезду могли только с самолета. Или вертолета. Правда, сейчас вид сверху и у театра на Суворовской площади, и у парка в Новоозерном в соответствии с замыслами авторов хорошо просматривается на карте Яндекса в интернете. Можете сами проверить. Только после отъезда адмирала к новому месту службы клумбу в центре убрали, потому что высаживать цветы оказалось хлопотно и дорого, а кирпичи пригодились в другом месте.

Парковый зигзаг погона оказался для командира базы зигзагом удачи. После Тихоокеанского флота его повысили в должности, и уже в Москве он стал полным адмиралом.

ИЩИТЕ  ЖЕНЩИНУ  ПО  СПИСКУ

Она чуть не сбила меня с ног. Дипломат отлетел в сторону, ударился о бордюр, открылся и вывалил из черного безмолвного рта исписанные листки бумаги. Ветер подхватил мои ночные мысли и потащил вдоль дорожки, переворачивая и смешивая.

— Извини. Я не хотела. Я не ожидала, — причитала она, собирая в поклоне листки и складывая их в совершенном беспорядке.

Черная юбка из офицерской ткани и цветастая японская блузка из валютного включили в голове карусель имен: Таня, Валя, Света, Ира.

— Да я сам отвлекся, — попытался я на чуть-чуть уменьшить ее вину, тоже собирая с асфальта листки, и все-таки узнал: — Привет, Лена! Ты куда спешишь?

— Здравствуй, конечно, — она тоже узнала меня, но раз имя не назвала, значит, явно его не вспомнила.

За пару лет жизни в поселке я уже усвоил, что здесь все друг с другом хоть где-то, хоть чуть-чуть да пересекались. По соседству, за праздничным столом, в очереди в магазин, в автобусе или в маршрутке в Евпаторию, а то и вообще по службе.

— Ты куда так несешься? — заставили меня задать вопрос ее алые щеки.

— Пошли со мной! — выпалила она с уверенностью в правильности ее приказа. — По пути расскажу!

Она комком сунула собранные страницы в открытый дипломат, который я держал у живота, и сама его защелкнула. Одну страничку ветер уносил вдоль дома к берегу озера. Бумажка на виду у меня сиротливо замерла над прибрежным песком, дернулась от порыва ветра, прощально помахала своим спасшимся сестренкам и полетела дальше к воде. Мне вроде бы требовалось ее догнать, но в напрягшемся лице Лены, во всей ее фигуре, пронизанной каким-то невиданным электричеством, сквозила такая громкая просьба о помощи, что я направился за ней.

— А что случилось? — спросил я у ее спины.

Какие-то явно нерусские цветы на ней сплетались в узор, напоминающий три восклицательных знака. Красные босоножки Лены выстукивали тревожную музыку. Я не успевал за нею. А может, просто боялся налететь и в отместку тоже сбить.

— Сам увидишь! Если что, подтвердишь!

Мы прошли пару домов, свернули к подъезду, она вслух считала номера квартир на прибитой над дверью ржавой бирке, распахнула ее настежь и шагнула в черноту.

Я прошел за нею и, как только глаза начали привыкать к полумраку, двинулся вслед за Леной.

— Они что, не могут лампочку вкрутить! — ругнулся я на старожилов подъезда и сразу вспомнил, что эта пятиэтажка с квартирами устаревшей, очень скромной по площади комнат планировкой заселялась в основном семьями гражданской обслуги, приехавшей из окрестных сел, и мичманами.

Лена остановилась на третьем этаже, достала из сумочки записную книжку, развернула ее, поднесла к свету, сочившемуся через давно не мытые окна лестничного пролета, полистала, считала номер квартиры и со всей силы нажала на кнопку звонка.

Никто не открыл. Дверь, выкрашенная в казенную бордовую краску, молчала. Слева от нее, на боковой стене, кто-то на память оставил слово «Шлюха», а ниже его алое сердечко. Или карточную черву. Смотря кто смотрит и что видит.

Звонок в соседнюю квартиру оказался удачнее. Из-за приоткрывшейся на два-три сантиметра двери с рыжей дерматиновой обивкой просочился старческий голосок:

— Чего тебе, дочка?

— Я вашу соседку ищу, — отклонившись вправо, Лена пыталась разглядеть собеседницу.

— Дак уехала она. Насовсем, — ответила ей чернота прихожей.

— Когда уехала?

— Да почитай как месяца три тому. А ты ей кем приходишься?

— Знакомая… как бы, — явно не ожидала такого вопроса Лена. — А когда приедет?

— Она тебе должна?

— Что?.. А-а ну да! Должна!

Чернота за дверью громко вздохнула, прокашлялась и закончила разговор:

— Тогда попрощайся с деньгами. Она насовсем уехала. Погуляла красиво опосля разводу и сбежала на родину. В ее квартиру скоро другие поселятся. Уже приходили смотреть. У них ордер на руках.

Дверь закрылась так же тихо, как открылась. Лена еще раз поднесла палец к черной кнопке звонка, но что-то удержало ее.

— Ладно. Пошли дальше, — схватилась она рукой за металлический поручень, бросила вопросительный взгляд на отталкивающую надпись у бордовой двери и двинулась вниз.

На улице она снова развернула книжечку, считала следующий адрес и направилась к соседнему дому.

Следующий подъезд оказался не так мрачен. Лампочка-сотка щедро заливала стены и бетонные ступени белым, почти дневным светом, но она явно старалась не для нас. Нужная Лене квартира оказалась на первом этаже. Мне почему-то захотелось, чтобы и здесь никто не открыл и я бы смог освободиться от неожиданного плена, но дверь, обитая розовым дерматином и украшенная поверху ромбами из медной проволоки, натянутой на декоративные кнопки, распахнулась настежь. На пороге стояла женщина в кроваво-красном платье. Обесцвеченные перекисью водорода волосы на ее голове были сложены копной в прическу бабетту, а в поднятых на уровень виска пальцах дымилась сигарета. В глубине квартиры грохотала шведская группа «АББА». Ее новый, супермодный в тот год хит об успешном разводе «Победитель получает все» вырывался из невидимого магнитофона, бил по ушам и скрывал негромкие слова женщины в красном.

— Вы Людмила?! — прокричала Лена.

Она кивнула, повернулась и ушла в глубь квартиры. Моя нога сама собой опустилась на ступеньку ниже, но Лена вновь схватила меня за руку:

— Не вздумай дезертировать! Пошли вместе!

На стенах узкого коридорчика-прихожей прямо на розовые обои были густо наклеены фотографии полуголых, а то и совсем голых красоток из «Плейбоя» и «Пентхауса». С кухни пахло жареной картошкой и дешевым вином. За столом с пластиковой крышкой, густо уставленной бутылками, стаканами и откупоренными банками кильки в томате, сидела компания из трех человек: хозяйка и два парня. Одного из них я знал как рубщика мяса в поселковом магазине, а второго, с короткой, совсем не по гражданской моде прической, видел впервые. Его испуганные глаза молили о пощаде, а взгляды, которые он изредка бросал на мой погон старшего лейтенанта, вызывали раздражение.

— Располагайтесь, — подвинула хозяйка ногой стул только мне одному и выключила двухкассетник «Панасоник».

Исчезнувшая песня сделала обстановку еще мрачнее. На сковородке хищно шипела картошка, рубщик пытался поддеть вилкой крошечную кильку, но она все время падала к своим братьям в банку.

— Люся, ты кого привела? — наконец-то оторвавшись от бедной рыбки, он вскинул голову и проколол меня взглядом.

— Как это кого! — кивнула она на меня. — Ты же сам сказал, что будут твои кореша: военный и его девка.

— Это не они. Я жду мичмана, а не старлея.

В носу почему-то сильнее всего стала ощущаться не жареная картошка, а вонь от мусорного ведра, стоящего в углу кухни.

— А что здесь происходит?! — шагнула из-за меня к столу Лена.

— А ты кто такая?! — потушила сигарету прямо о стол Людмила, встала и сделала движение навстречу Лене. — Из поселкового совета, что ли? На ментов работаешь?

Молчание Лены и ее глаза, полные презрения, она приняла за положительный ответ, и закричала, перепугав даже своих дружков:

— Да я чихать хотела на этих соседей-стукачей! Можете их доносами в поселковом совете задницу вытереть! Я живу, как хочу! И гуляю, когда хочу и с кем хочу. Я свободная женщина! Вали отсюда, стерва! — выкрикнула она и, не поворачиваясь к мойке, вытащила из груды немытой посуды деревянную скалку и сжала в кулаке.

Теперь уже я схватил Лену за руку и потянул за собой. В спину нам из кухни швыряла какие-то колючие матерные фразы Людмила, что-то упало на пол и разбилось, но, поскольку путь на свободу оказался коротким, то я за секунды вырвал Лену из подъезда на улицу, пробежал пару домов, не отпуская ее влажную ладонь из своих пальцев, и остановился только на бульваре.

Мы присели на скамейку. Дипломат в моей руке ощущался пострадавшим за сегодняшний день не меньше нас, и я поставил его у ног на отдых. Он благодарно прижался ко мне своим пластиковым боком.

По бульвару чинно прогуливались молодые мамы с колясками, составлявшие, собственно, основное население поселка, на дальней стороне дороги башенный кран беззвучно проносил над землей бетонную плиту строящейся пятиэтажки, от остановки, чихнув черным выхлопом, отъехал рейсовый автобус на Евпаторию. Мир был занят своими важными делами, и его, похоже, совершенно не интересовало, найдет Лена какую-то таинственную женщину или не найдет.

А для меня это означало не так уж мало, потому что в редакции ждал очередной, до сих пор не сверстанный номер газеты, и потому вопрос сам собой слетел с губ:

— Лена, объясни, кого ты ищешь? Зачем тебе эта торгашка? Ты понимаешь, что мы чуть не попали в серьезную драку?

Вместо ответа она вытащила из сумочки записную книжечку и упрямо вновь пролистала ее. Пальцы Лены дрожали, словно по ним пропускали ток. Очередная открывшаяся страничка привлекла мое внимание, хотя я видел ее сбоку. На ней значился адрес квартиры из моего подъезда.

— Это надо мной, — показал я пальцем на строчку. — Там живет, точнее, жил пожарный инспектор. То ли капитан, то ли майор. Головная боль всего подъезда.

— Почему жил? — только одно это заинтересовало Лену.

— Он уехал на Новую Землю полгода назад. Ну чтобы добрать выслугу. Он же с гражданки призвался, без училища. А на Новой Земле все-таки год за два. Только его жена до сих пор что-то не сильно к нему рвется. Когда они еще жили вместе, весь подъезд порой мог из-за них ночь не спать. Капитан… или майор довольно часто мотался по командировкам с пожарными инспекциями. То Измаил, то Очаков, то Ялта. У Крымской базы мелких частей как в арбузе семечек. Пока он катался, она кого только домой ни приводила. Короче, притон. А когда он приезжал, то для порядка метелил ее по-черному. Либо ему кто-то на нее стучал, либо он и так знал, на что она способна. Когда он ее бил, она всегда кричала только два слова: «Разбой! Убивают!» И больше никаких других. Зато с таким надрывом, словно ее и вправду убивали. И так раз двадцать за ночь. Как будто одну и ту же пленку на магнитофоне прокручивали. Ближе к утру, выждав, когда эта парочка выдохнется, на их этаж поднимался патруль комендатуры и оттаскивал инспектора в каталажку. Благо путь оказывался недолгим. Из его квартиры на четвертом этаже в карцер на первом этаже этого же дома. А через пару часов она уже сама приходила в комендатуру и умоляла начальника отпустить любимого мужа, по которому жутко соскучилась.

— Понятно, — как-то излишне спокойно произнесла Лена, захлопнула записную книжечку, утопила ее в сумочке и снова скомандовала: — Поехали в пятый городок. Проведешь меня к кораблю Кирилла. Я хочу поговорить с ним.

Только после того, как она произнесла это редкое для гарнизона имя, я вспомнил, что впервые встретил Лену на юбилее бригады десантных кораблей в матросском клубе. Ее муж служил старпомом то ли на большом, то ли на малом десантном корабле, а на мероприятии не отпускал ее от себя ни на секунду. Встречи в единственном продовольственном магазине поселка с Леной можно было не учитывать. Там ежедневно кто-то с кем-то встречался.

Лена знала, что я редактор газеты, а редакция размещается в здании старого штаба прямо над причалами десантных кораблей. Она по наивности считала, что на корабль мужа попасть так же просто, как в любой подъезд дома.

— Лена, я не волшебник, — опустил я ее с небес на землю. — Я не смогу провести тебя через КПП без пропуска.

— А вызвать Кирилла на КПП можешь?

В этот раз она не схватила меня за руку, но возникло ощущение, что ее пальцы еще сильнее прежнего обхватили запястье…

Путь в редакцию через три километра по степи был сотни раз до сантиметра отмерен моими ногами, но вести за собой девушку в красных босоножках по пыльной, будто усыпанной мукой земле, да еще и внимательно обходить переползающих дорогу гадюк, я не мог. Пришлось потратить полчаса на ожидание попутки. За это время Лена как-то успокоилась, собралась, а может быть, даже с чем-то смирилась, но только у КПП, к которому мы подъехали на попутном уазике, она выглядела несколько отрешенной.

С телефона КПП я позвонил на ют корабля. Вахтенный старшина вызвал Кирилла с обеда, и тот с явным неудовольствием пробурчал по связи:

— Я вас слушаю.

Ответить я не успел. Лена вырвала трубку из моих рук и громко на всю будку контрольно-пропускного пункта закричала:

— Кирилл, мерзавец, я нашла твою записную книжку! Ты изменяешь мне! У тебя куча баб!

Трубка в ответ торопливо что-то пробурчала испуганным голосом Кирилла, но я ничего не мог разобрать. С таким звуком булькает вода, окончательно сливаясь в отверстие ванной.

— Хорошо. Я жду, — сказала Лена, и я увидел влагу в ее глазах под увеличенными тушью ресницами.

Одна слезинка скользнула по щеке и оставила после себя черный штришок. Симпатичная мордашка с курносым веснушчатым носиком стала грустной маской циркового мима. Вернуть прежнюю Лену у меня бы не получилось. Это мог сделать только Кирилл.

Он ворвался на КПП без фуражки. Капитан-лейтенантские погоны на его синей куртке лежали сломанными крыльями. За ним тихо скользнул в ставшую слишком тесной будку старший лейтенант в тужурке. По синему ромбику на его груди я сразу определил выпускника моего училища.

— Что это? — ткнула Лена книжечку в грудь Кириллу.

— Это очень важные сведения, — туманно ответил он. — Саша, покажи свой список, — заметив меня, он представил его: — Знакомьтесь. Замполит нашего корабля Александр…

Кажется, он назвал его фамилию, но рядом с будкой КПП скрипнул тормозами самосвал, а я не стал переспрашивать. Фамилия замполита сейчас вообще не играла никакой роли в этом скандале.

Старший лейтенант достал из нагрудного кармана густо исписанный печатными буквами листок, развернул и протянул Лене.

— Можешь сверить, — предложил Кирилл. — Там будут те же адреса и те же имена. Это список поселковых проститу… Ну список женщин плохого поведения, — отвернулся он от матроса из наряда по КПП, который стоял с открытым ртом. — Как правило, это брошенки или разведенки. Одновременно в этих квартирах притон, где всегда нальют. Если у нас сбегает в самоволку матрос, мы сразу можем его отыскать на одной из этих квартир. У матросов ведь тоже есть такой же список. Они его друг другу из поколения в поколение передают…

— Матросы? — недоверчиво посмотрела Лена на Кирилла.

— Ну да, матросы. И старшины. Срочники за боевую службу получают, как и мы, валюту. В разы меньше, но получают же. Эти проститу… ну разведенки… очень любят в оплату получать валюту… Да что там матросы! На той неделе мичман не явился на подъем флага. Нашли на одной из таких квартир. Подтверди, Саша, — обернулся он к замполиту.

— Да. Нашли, — почему-то козырнул тот. — Мичман из трюмных. Я лично провел с ним беседу на тему воинской дисцип…

— А ты что подумала? — прервал его Кирилл.

Он наконец-то заметил черную полосочку на щеке жены.

— Я тебя ни на кого не променяю, — по-мальчишески дрогнул его голос. — Ты что, Леночка! Я тебя люблю. А ты…

Она шагнула к нему, прижалась щекой к груди и прошептала в мою сторону:

— Кирюша, прости меня. Я места себе не находила, когда наткнулась на эту книжечку. Я собралась твои брюки постирать, сунула руку в карман, а там… Прости меня, что я могла подумать, что ты… что ты… с этими… Я безумно люблю тебя… Я тебя никому не отдам… Никому…

Вскинув голову, она схватила его за шею, притянула к себе и замерла в поцелуе. Черная полосочка с ее щеки исчезла, став частью куртки Кирилла. Ошарашенные матросы с радостью выскочили из будки проверять приехавший к шлагбауму грузовик. Старший лейтенант стоял по стойке «смирно», опираясь спиной о металлическую трубу вертушки на входе, и завороженно смотрел на записную книжечку, выпавшую из рук Лены. Ему явно не хотелось ее поднимать. Бумагу со списком, которую Лена так и не взяла из его рук, он сложил вчетверо и бережно спрятал в карман.

Оторвавшись от губ Кирилла, Лена вновь прижалась щекой к его груди, но теперь уже затылком ко мне. В эту минуту мне показалось, что из моих рук выпала пудовая гиря. Не прощаясь ни с кем, я покинул ставшую слишком тесной будку КПП и уже через пять минут сидел в своем кабинете.

Измятые страницы очерка из дипломата легли на стол строго по нумерации. От первой до последней. Потерь текста не было. От этого на душе сразу стало легче. Улетевшая при встрече с Леной бумага оказалась пустой. Она ничего не меняла.

СЕКРЕТНЫЙ  ФАРВАТЕР  «ПОДУШЕК»

Самым тоскливым временем года в Новоозерном по полному праву считалось лето. Раскаленный ветер уже в июле гонял по улицам свернувшиеся в трубочки листья, в пересохших кранах надолго пропадала вода, по вечерам к приехавшим водовозкам выстраивались мавзолейные очереди, а в единственном поселковом магазине через десять минут после открытия полки отливали стерильной пустотой. Неведомо какими путями просочившиеся через блокпосты в секретную базу отдыхающие скупали все подряд, вызывая плохо скрываемое раздражение у местных.

В редакции газеты докатившаяся до нее тоска приобретала свои формы. Хотелось чего-то нового, свежего, а нам изо дня в день присылали в конвертах из ТАССа розовые пластиковые прямоугольнички-клише с однообразными снимками комбайнеров, металлургов и шахтеров, перекрывающих производственные планы.

Совещание в моем кабинете шло в сокращенном составе: я да секретарь редакции лейтенант Володя. Год назад его отправили из Севастополя в Крымскую базу только потому, что Володя был женат и мог претендовать на квартиру, что в столице Черноморского флота являлось невообразимой проблемой. Как ни странно, он оказался старше меня и его автобиография занимала на странице формата А4 больше места, чем моя. После школы он поступил в суворовское училище, а по окончании стал курсантом высшего военного инженерного училища связи в Ленинграде, что-то там такое натворил, его через полгода отчислили и отправили служить по-настоящему. В армии он дорос до звания старшего сержанта, уволился и только через год после этого еще раз поступил в военное училище, только теперь уже во львовское, которое, как известно, как раз и готовило журналистов. Он родился в Латвии, но латышом себя упорно не считал, намекая на происхождение от остзейских немцев. Внешность Володи в какой-то степени это подтверждала: худенький, жилистый, высокий, он всегда ходил с гордо вскинутым подбородком и один-единственный во всей базе носил уставную фуражку с металлической кокардой. Все остальные офицеры, в том числе и я, предпочитали шитые в Севастополе фуражки с шитой золотыми нитками кокардой, которую в обиходе почему-то звали «крабом». Раз в месяц почти в один и тот же день Володе из Латвии приходила посылка с копчеными угрями, и я впервые в жизни попробовал еду, которую до этого едой не считал…

Жара, приторно втекающая в кабинет через форточку, путала мысли. Ничего нового для газеты мы придумать не могли. Все вертелось вокруг приближающегося приема присяги на косе и обкатки новых грузовиков на автобазе рядом с нами.

Рев авиационной турбины разрубил тишину и заставил нас повернуться к окну.

— «Джейраны», — определяя звук, вслух догадался Володя.

Я кивнул в знак согласия. «Кальмары», более мелкие катера, так зверски не грохотали.

Между поселком и редакцией в самой большой бухточке, отходящей в сторону от озера, на бетонных площадках стояли корабли на воздушной подушке. Поскольку они впервые появились на испытательном полигоне у Каспия, то конструкторы их назвали с учетом местной экзотики «Джейранами», а созданные позже более мелкие модели, уже катера, «Кальмарами». В поселке, не разделяя их по видам, обозначали проще — «подушки».

На «Джейране» стояли на корме два турбовинтовых авиационных двигателя. После их включения КВП приподнимался на десяток сантиметров над бетонкой, черная юбка его резиновых кожухов набухала, корабль медленно сползал в воду и, набрав мощь, уносился по глади озера на немыслимой для обычного корабля скорости в пятьдесят узлов. В переводе на привычные измерения почти сто километров в час. Это был не просто корабль, а гибрид корабля и самолета.

Рука сама собой сняла телефонную трубку. По памяти я назвал оперативный позывной их дивизиона девушке-телефонистке и вскоре уже спрашивал замполита:

— У вас сегодня выход или просто движки гоняете?

— Два малых десантных идут. Бэтээр с морпехами уже приехал. Сейчас их загрузим и будем отрабатывать выброс на побережье.

— Я могу прислать корреспондента?

— Сейчас узнаю у комдива…

Через несколько минут Володя, схватив по пути фотоаппарат, побежал искать попутку.

Вернулся он только к вечеру не просто довольным, а каким-то счастливым, достал из полиэтиленового пакета и положил на стол большую шоколадку, стеклянную литровую банку под закруткой с чем-то мутным внутри, полкруга одесской колбасы, пачку печенья и что-то небольшое квадратное в бумажной завертке.

— Вот… Такие дела. На «Джейранах» авиационные турбины, поэтому за выход в море дольше четырех часов каждый член экипажа получает авиационный доппаёк. Как у летчиков. Мне тоже дали. Я же на борту был. Чуть не оглох…

— А что в банке? — с недоверием изучал я мутную жидкость.

— Яблочный сок. Они его всем в экипаже разливали по банкам из трехлитрового бутыля. И крышку давали бесплатно для закрутки. А иначе разлил бы.

— А это что? Мыло? — показал я на неопознанный квадрат.

— Нет. Сыр. То ли Пошехонский, то ли Российский. Я не уточнял. Он в мелкую дырочку. Как-то некрасиво выспрашивать, когда тебе столько хорошей еды дают даром.

Он неспешно сложил трофеи обратно в пакет, взвесил в руке и подытожил:

— Жене понравится. — И почему-то горестно вздохнул. — А если бы мы еще на пару часов задержались в море, мне бы двойную норму дали…

Володя на одном возбуждении быстро набросал репортаж о выходе в море, отдал матросу пленку на проявку, а я стал макетировать номер. Выброс десанта «Джейранами» смотрелся гвоздем. Так называли в больших редакциях самый интересный, самый читабельный материал.

На следующий день утром я приехал в штаб базы к цензору. Пухленький, седеющий капитан 3 ранга со слезящимися глазками, которому по возрасту, скорее всего, уже не светила вторая звезда на погон, никогда ничего тщательно не читал, словно только по заголовку и первым строчкам текста мог определить, есть в номере военная тайна или нет.

Фото съезжающего с бетонного берега на воду «Джейрана», которое занимало заметную часть первой страницы, ввело его в ступор.

— Ты что, с ума сошел?! — вскочил он со стула и швырнул ручку об пол. — Хочешь, чтобы я жизнь в тюрьме закончил?!

По службе я хорошо усвоил, что гнев начальника легко подпитывается любыми твоими словами. Вообще не важно, оправдываешься ты или не соглашаешься с ним.

Увидев, как раскалилось лицо цензора, я решил промолчать.

Он пробежался по кабинету, поднял ручку и ею, как учитель по школьной доске, очертил круг в воздухе:

— Все разрешенное для печати в твоей газете поместится внутри. Все запрещенное находится вне его. Понимаешь? Там гораздо больше, чем внутри. О кораблях на воздушной подушке даже «Красная звезда» еще не писала, а им разрешено гораздо больше, чем нам. В тысячу раз больше!

Он сел на стул, ладонью резко сдвинул газету к краю стола, и она медленно начала сползать на пол. На лету я перехватил ее, сложил вчетверо и спрятал в дипломат.

— Чего ты выпендриваешься? Тоже мне Достоевский! Термин какой-то придумал — гвоздь номера, — еще раз укорил меня цензор. — Ты этот гвоздь можешь мне в гроб вогнать. Мало того, что ты секретный корабль сфотографировал. Ты еще и береговую линию захватил. Это полное раскрытие дислокации! Напиши лучше о чем-нибудь другом. У нас в базе множество обычных событий каждый день происходит. И ни одно из них не тянет на разглашение государственной тайны. Например, прием присяги на косе или обкатка новых грузовиков на автобазе. Я тебе за такие новости печать с разрешительным номером с удовольствием поставлю, а ты лезешь в секретные дебри! Иди работай. А этот номер сожги. И не вздумай на мусорку выбрасывать, а то по закону подлости какой-нибудь враг найдет и передаст кому надо…

На следующий день к вечеру я принес переделанный номер с репортажем Володи с косы, где матросы нового призыва с тральщиков и малых противолодочных кораблей принимали присягу. На фотографиях стояли совершенно несекретные матросы с такими же несекретными автоматами на груди. Они читали текст присяги с несекретной картонной папки и казались близнецами. Внизу, придавленная основным материалом, лежала подвальчиком корреспонденция о передовых водителях несекретной автобазы.

— Вот это другое дело! — обрадовался цензор, с заметным усилием оттиснул длинную красную печать на нижнем белом поле газетной полосы, проставил разрешительный номер и размашисто расписался. — Больше так не чуди, а то я полночи не спал…

Примерно через пять лет после этих событий я, слушатель выпускного курса редакторского отделения академии, в разговоре с начальником отдела очерка литературного журнала «Юность» предложил идею материала о кораблях на воздушной подушке. В середине восьмидесятых я по два раза в год печатался в «Юности» и потому легко уехал с их направлением в командировку.

В Новоозерном все было вроде бы так, как раньше, и одновременно совершенно не так. Как будто химическая реакция окисления, постоянно проходящая на нашей планете, здесь немного ускорилась. Площадка для кораблей на воздушной подушке как будто бы сжалась в размерах, а бухта стала грязнее и серее. В мутной воде у берега ждали своей горькой участи медузы, а одинокая чайка бродила по бетону, терпеливо высматривая среди ненужной слизи дохлую рыбу. У «Джейранов» побелели от соли юбки резины, свисающие с бортов. Только офицеры и мичманы выглядели моложе, чем те, что служили здесь пять лет назад. Ни цензор, который к тому времени уволился, ни новый командир дивизиона «подушек», совершенно не знавший меня, уже не могли мне помешать. Я сходил в море на одном из кораблей и тем же вечером в гостиничном номере набросал первые главы очерка.

Название «Чуть выше уровня моря» и фото несущихся по воде в фонтане брызг двух «Джейранов» привели в восторг главного редактора «Юности» Андрея Дементьева. Он выделил на него пять полос, что обычно доставалось только рассказам или небольшим повестям. Мне выписали повышенный гонорар, но, когда я пришел в редакцию через месяц, все почему-то смотрели на меня косо. Помните, как у Тютчева: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Во всем оказалась виновата вроде бы безобидная строчка в середине очерка. Один из его героев старший лейтенант Александр Репман, поразивший меня энергичностью, а еще больше огромными казацкими усами, проговорился, что мечтает жениться, но в гарнизоне у него это никак не получается.

Тираж «Юности» тогда составлял три миллиона двести тысяч экземпляров. Не знаю, сколько девушек оказались подписчиками седьмого номера 1985 года, но только в редакцию повалило море писем от желающих выйти замуж за старшего лейтенанта с пышными усами. Думаю, на них сильнее всего подействовали такие строчки из очерка: «Характер мешает Репману с девушками знакомиться. Молчит да молчит словно сфинкс. В экипаже шутят, что Репман с этой холостяцкой жизнью уже миллион накопил, и мало кто знает, что каждый месяц Александр отсылает своим стареньким родителям более половины зарплаты».

Начальник отдела очерка завел меня в комнату отдела писем, где у стены стояли несколько мешков корреспонденций от заочно полюбивших офицера девушек, и грустно сказал:

— По закону придется на каждое отвечать. А их там несколько сотен. Неси конфеты сотрудницам. Они такой каторги давно не видели…

В следующий раз я приехал в Новоозерный только через одиннадцать лет. Базу передавали Украине, и вся эта бюрократическая процедура черным туманом висела над поселком и озером. К тому времени корабли на воздушной подушке уже перебросили на Каспий. Передавать Киеву, к счастью, было нечего. По пустым бетонным плитам бывшего дивизиона КВП сухой осенний ветер гонял колючки перекати-поля, из швов торчала умершая трава, а о «Джейранах», невероятных кораблях с четырьмя авиационными винтами на корме, напоминал только кусок резины, валяющийся у самого среза воды.

МЁРТВЫЙ  СЕЗОН  В  ОЧАКОВЕ

В тот промозглый осенний день я, старший лейтенант, ощутил себя как минимум капитаном 2 ранга. По стеклам адмиральского кабинета хлестал дождь, от сырости воздух казался тугим и вязким. Его можно было мять пальцами. Не хотелось ничего. Три километра дороги из политотдела в редакцию под таким ливнем смотрелись пыткой. Спасти от нее могла только попутная машина или…

— Сегодня в редакцию не поедешь, — вроде бы мягко, привычно сказал адмирал, но я уже давно знал, что внутри этой мягкости скрывается стальной командный стержень. — Иди в кадры, оформи командировку в Очаков на трое суток, начиная с завтрашнего дня. Поедешь представителем политотдела на партийный актив. Выступишь там минут на двадцать, расскажешь об общих задачах базы, о работе политотдела. Текст уже готов, — он переложил на столе несколько листков бумаги, достал самый нужный и протянул его мне: — Должен был ехать пропагандист, но заболел. Съездишь ты. Ты же ни разу не был в Очакове?

— Ни разу.

— Занятный городок. Посмотришь бригаду кораблей консервации. Они там, вдали от базы, уже одичали…

Встречавший меня на автовокзале Очакова лейтенант представился и тут же добавил к прозвучавшей фамилии:

— Квумпарь семьдесят девятого года разлива.

Значит, мы учились в одном батальоне, а выпустился он из училища на два года позже меня. Он меня помнил. Я его не знал. Обычная история старшего и младшего курсов.

Он подвез меня на уазике в военный городок, поселил в одном из кабинетов клуба и, попрощавшись, быстро ушел.

Над диваном, на котором мне заботливо постелили, висела огромная картина метров десять в длину и метра три в высоту. На три четверти ее занимало бушующее море, а на оставшейся части дыбились скалы. На них перед расстрельной командой из пяти солдат стоял с гордо поднятой головой в черном мундире без фуражки худенький флотский лейтенант с пышными усами. Судя по надписи на фанерной бирке, прибитой к низу рамы, это был Петр Шмидт, бунтовщик революции 1905 года в Севастополе, провозгласивший себя командующим Черноморским флотом. Грозовые тучи тяжко нависали над всей этой сценой, готовясь раздавить ее.

Я еще раз прочитал текст выступления на первом в моей жизни партактиве, выключил свет и лег на диван.

Артиллерийский разрыв грома разбудил меня в третьем часу ночи. На Очаков рухнул почти тропический ливень. Молния так сильно осветила комнату и картину, словно с улицы на секунду включили мощные прожекторы. Почти одновременно ударил гром. Возникло ощущение, что это и не молния вовсе, а солдаты на самом деле выстрелили в Шмидта. Я повернулся на другой бок и уже собрался спать дальше, но тут же следующая молния желтым огнем обожгла комнату. Удар грома и залп из солдатских ружей слились воедино.

Присев на диване, я сонными глазами попытался рассмотреть картину, и следующая вспышка молнии помогла мне в этом. Шмидт стоял на том же месте, а солдаты до сих пор целились. Следующий взрыв света я проигнорировал. Он оказался уже не так ярок, как предыдущий. Гроза начала уходить мористее, капли били не так шумно, не так нагло, но сон, украденный грозой, никак не возвращался. Я подошел к окну, с усилием, от которого заболели пальцы, выдвинул шпингалет, открыл нараспашку окно и полной грудью набрал сырой, пропахший йодом и запахом гниющих водорослей воздух. Где-то вдали, за черной пленкой ночи, стонала и бесилась соленая вода, пытаясь повторить бушующее море с картины неизвестного художника, но это было где-то очень далеко, и от этого стало как-то спокойнее. Я снова лег на диван, отвернулся от картины и постарался забыть о ней, но сон долго не шел. Только под утро я окунулся в черноту. Толчок в плечо разбудил меня.

Рядом с диваном стоял лейтенант в черном плаще. Он все время перекладывал фуражку то под левую мышку, то под правую. Наконец он определился, надел ее на голову и вверх-вниз прогнал кадык на выбритой до синевы шее.

— Тут такие дела, — туманно начал он. — Короче, за ночь все изменилось. Партактив отменили. Комбрига в Севастополь на совещание вызывают. Давай покажу тебе город.

— А корабли? — вспомнил я свои редакторские обязанности и сел на диване. — Может, там есть о ком написать. Ну передовики и все такое…

— Кому надо, уже написали, — туманно ответил лейтенант. — Поэтому начальника и вызвали в Севастополь.

Точно такие же, как здесь, корабли консервации стояли у меня под окнами редакции. Я хорошо знал их горькую судьбу. Приваренные кормой к причалу бывшие сторожевики-полтинники или тридцатки-бис тихо ржавели и растаскивались на металлолом всеми, кто мог на них подняться. Их экипажи в основном составляли списанные с плавающих «единиц» злостные нарушители воинской дисциплины. Ни один из них не мог стать героем очерка. А критические материалы в те годы могла позволить себе только московская газета «Красная звезда», да и то по чуть-чуть, по пять граммов в месяц, а печать рангом ниже должна была изображать флот не таким, каким он являлся, а таким, каким должен быть в идеале.

— А кто автор этой картины? — не сдержал я вопрос, кивнув на лейтенанта царского флота, до сих пор стоящего на скалах с гордо поднятой головой перед пятью вооруженными солдатами.

— Не знаю. Ее давным-давно какой-то местный художник нарисовал к юбилею революции. Недалеко от Очакова есть остров Березань. На нем Шмидта расстреляли. Революционный мотив, как говорится, с местным колоритом…

Мой доклад по телефону об отмене партийного актива адмирал принял с явным безразличием. Поскольку в армии и на флоте все всегда делается с разрешения начальства, значит, он уже до меня все знал.

Мы долго бродили с гидом-лейтенантом по пустым улицам города, состоявшего по большей части из частных домов за глухими заборами, поели в какой-то столовой, где все блюда оказались из рыбы, вышли к берегу, и лейтенант, тяжко вздохнув при виде серого, густо укрытого пучками водорослей песка, объяснился:

— Мертвый сезон. Летом на этом пляже яблоку негде упасть. Тут таких николаевских и херсонских девушек можно снять — Голливуд отдыхает. Сплошная любовь! Даже москвички попадаются, но редко. Не Крым все-таки.

— А местные девушки? — понял я главное увлечение лейтенанта.

— Нет, не то. И вообще учти: в Очакове все друг друга называют жлобами. Такой народ подобрался, что легче убить, чем перевоспитать. Поэтому я после одной мымры с местными принципиально не связываюсь. Представляешь, раз она что-то решила, то только так и будет, а мое мнение коту под хвост. Сильно мне это надо?..

Он подошел к выгоревшему пляжному грибку, оперся о его столбик рукой и, глядя на грязно-серое, под цвет песка, море, сказал то, что его, видимо, давно не отпускало:

— А вообще тебе повезло, что партактив отменили. Там бы на тебя всех собак спустили. Больно народ в бригаде озлоблен. Особенно мичманы. Квартир уже три года не давали, про участки под дачи вообще разговора нет. Дошло до того, что офицеры и мичманы в выходные извозом на своих «запорожцах» и «жигулях» в Николаеве подрабатывают. Или грузчиками на рынке в том же Николаеве.

В полумиле от берега мимо нас прошел рыболовецкий траулер, остановился и начал выбирать сети.

— Это хорошо, — оценил увиденную картинку лейтенант. — Значит, к вечеру на рыбном рынке будут свежие судаки. Обидно, что у тебя автобус через час. В дорогу пару голов взял бы…

Мы опять вернулись на скучные улицы города с однообразными глухими заборами, каждый из которых провожал нас лаем. Казалось, что в Очакове собаки жили не за заборами, а внутри них. Не заходя в бригаду, лейтенант вывел меня к автовокзалу, вернул командировочное удостоверение с проставленными гербовыми печатями «прибыл-убыл» и тихо выдавил из себя:

— Ты не представляешь, как я хочу перевестись в Севастополь. В этой дыре можно служить, только если тебе ничего не светит. Здесь душно и противно. Здесь все воняет протухшей рыбой.

— В Донузлаве тоже не сахар.

— Знаю. Поэтому и хочу в Оазис, — со вздохом назвал он кличку Севастополя среди офицеров.

Так закончилась первая командировка в моей жизни. Она оказалась единственной, задание которой я не выполнил.

САМЫЙ УМНЫЙ ЛЕКТОР В МИРЕ

Приближалось пятидесятилетие со дня рождения командира базы контр-адмирала Вахонина. Для этого судьбоносного мероприятия в огромном конференц-зале штаба базы собрали почти всех офицеров штаба, тыла, политотдела и частей, расположенных на дистанции часа-полутора езды на автомобиле. Чтобы сразу убить двух, а то и трех зайцев, решили одновременно провести постановку задач на вторую часть учебного года, а после этого чествовать Вахонина и уходящих на пенсию офицеров.

Важность события подчеркивала объемистая фигура приехавшего из Севастополя вице-адмирала в черной тужурке с разноцветными орденскими планками на груди. По правую руку рядом с ним в президиуме демонстративно скучал Вахонин. Черная ниточка его узеньких, в два-три миллиметра, карандашных усиков над верхней губой по моде пятидесятых выглядела странно в начале восьмидесятых, но он упорно ежедневно подбривал под носом, оставляя эту черную ниточку, словно только она одна могла напомнить ему перед зеркалом о чем-то исчезнувшем. Командиры частей и штабники впервые смотрели на него без страха и почтения, потому что, по слухам, сразу после юбилея он должен был перейти на повышение на Тихоокеанский флот. Это новое настроение в зале не нравилось Вахонину, но спрятать свои чувства он мог только за искусственно разлитую по лицу неимоверную скуку.

Справа от вице-адмирала занял место не уступающий ему по габаритам капитан первого ранга, начальник штаба базы. В любом другом случае на его месте сидел бы начальник политотдела, но сейчас он находился в отпуске, а начальник штаба, по тем же слухам, должен был занять место командира базы, поэтому большинство взглядов сходилось уже на нем, а не на Вахонине.

Весеннее солнце изредка проводило лучом по лицам сидящих в президиуме начальников, и в эти моменты они заметно молодели. Когда свет истаивал, они становились мрачными, а значит, настоящими.

Вице-адмирал вскинул руку с рядом золотистых нашивок на рукаве, изучил часы на запястье, умно прокашлялся и памятником занял место за трибуной рядом со столом президиума. Зал заскучал еще больше Вахонина.

Вице-адмирал в течение часа с небольшим хриплым, наждачным голосом озвучивал офицерам базы стоящие перед ними новые грандиозные задачи, но поскольку у каждого были свои личные задачи и они совершенно не совпадали с общими, то после часового доклада всё осталось по-прежнему и все были довольны своим: вице-адмирал — выступлением, о котором он мог доложить наверх, а зал — приближающимся окончанием служебного дня.

Молчание зала вице-адмирал воспринял как согласие с его требованиями и, удовлетворенный этим, похвалил вставшего для поздравлений Вахонина за отсутствие больших происшествий в базе за последние полгода, прикрутил на грудь его тужурки в заранее пробитую дырочку орден Красной Звезды и вручил грамоту от главкома. Вахонин развернул ее, с почтительным лицом посмотрел на размашистую подпись главнокомандующего Военно-морским флотом Адмирала Флота Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова, и весь зал увидел, что по обложке грамоты, состоящей из двух плотных картонных страниц, плыла атомная подводная лодка, а над нею развевался военно-морской флаг. Это было довольно странно, потому что подводные лодки в состав Крымской базы никогда не входили, да и Вахонин всю жизнь до адмиральской должности служил на десантных кораблях. Но видимо, грамота ради экономии средств делалась одного вида и для подводников, и для надводников.

Последним пунктом повестки шло чествование увольняемых в запас, то есть на пенсию. Таких офицеров набралось пятеро. Два из штаба, два из тыла и один из политотдела. Из-за стола президиума поднялся к трибуне огненно-рыжий капитан 3 ранга из отделения кадров и начал перечислять фамилии. Каждый из переходящих в категорию отставника вставал со своего места в первом ряду, поднимался к президиуму и почему-то превращался в матроса перед вице-адмиралом, потому что шел к нему четким строевым шагом и замирал ровно за метр до него в идеальной стойке «смирно». Вице-адмирал по очереди награждал всех юбиляров рукопожатием и грамотой. В отличие от грамоты Вахонина эти ощущались тоненькими, потому что раскачивались перышками в подрагивающих пальцах будущих пенсионеров. На них явно была не подпись самого Горшкова, а какого-нибудь адмирала пожиже должностью.

Последним отделился от своего кресла капитан 2 ранга Гладков, лектор политотдела. Он был на голову ниже вице-адмирала, совершенно лыс и заметно зажат, словно больше всего в жизни боялся, что его все-таки заметят начальники. Такой будет ехать рядом с тобой в автобусе, а ты его и не запомнишь. Гладков перешел на строевой шаг метра на два-три раньше остальных и остановился от вице-адмирала на самом почтительном расстоянии по сравнению с другими, затем удостоился самого короткого рукопожатия, но, в отличие от предыдущих офицеров, почему-то не вернулся на насиженное место, а остался у стола президиума. Кадровик объявил, что Гладкова хотят поздравить с уходом на пенсию представители частей базы и начал вызывать их на сцену по списку.

Со всех концов конференц-зала по очереди стали подниматься к дубовому столу президиума капитаны всех возможных рангов. Они крепко жали руку Гладкову и вручали подарки. Каждый из них юбиляр на виду зала неспешно вынимал наружу из пакета, восхищался, благодарил и аккуратно ставил на стол президиума. Фарфоровый гэдээровский сервиз «Мадонны», перехваченный шпагатом, хрустальная ваза размером с ведро, радиоприемник «Океан» в деревянном корпусе, красный чешский телефон «Тюльпан», декоративный штурвал с часами в середине, чеканка, по меди которой плыл парусник, набор японских фломастеров на двадцать четыре цвета, собрание сочинений Марка Твена в оранжевых восьми томах, связанных розовой лентой, немецкий двухкассетник «Грюндиг». Выстроенные в ряд на столе президиума подарки щедрых друзей Гладкова постепенно закрывали начальников. По лицу Вахонина метались удивление и отчаяние. Смешки в зале он принимал в свой адрес и краснел все сильнее и сильнее. Какой-то лектор политотдела, о существовании которого он даже не догадывался до этого дня, оказывался популярнее и важнее командира базы. Его юбилей заслонял юбилей Вахонина. Самым интересным было то, что Гладков, несмотря на название своей штатной должности, никогда ни с какими лекциями не ездил по частям, которые его сейчас так неистово поздравляли, а всего лишь два раза в неделю по вечерам пересказывал своим языком умные статьи из журнала «Коммунист Вооруженных Сил» мичманам и прапорщикам в университете марксизма-ленинизма при политотделе.

Прощальный солнечный луч этого дня пробил облако, скользнул по подаркам Гладкова, вспыхнул на хрустальной вазе, поиграл бликами на меди чеканки, на секунду зажег огоньками звезды на погонах юбиляра и погас. Из глубины зала к сцене с шумом начал выдвигаться очередной фанат Гладкова с неприлично пузатым пакетом, и Вахонин, опередив его, вскочил, пробурчал что-то похожее на поздравление всем увольняемым сразу и объявил, что у него сеанс связи с командующим флотом. Своим порывом он вытянул за собой вице-адмирала и начальника штаба. Президиум осиротел и начал разбредаться. Зал последовал их примеру. Некоторые подходили к Гладкову и жали руку. То ли из-за невиданного представления, то ли от того, что хоть кто-то проявил смелость перед Вахониным.

По ежедневным утренним совещаниям в политотделе я помнил Гладкова как наиболее тихого и незаметного сотрудника. Контр-адмирал, начальник политического отдела базы, чаще всего отводил душу на трех бойцах культурного фронта — инструкторе по культурно-массовой работе, начальнике Дома офицеров, который к тому времени даже не был построен, и начальнике матросского клуба. У них все время были в прокате не те фильмы и по репродуктору в гарнизоне звучали песни не тех исполнителей. Лектор незаметно сидел в уголке и не подавал признаков жизни. Лишь в конце любого совещания, когда адмирал после отвода души на «культурниках» спрашивал всех по кругу, кто чем сегодня занимается, Гладков тихим голоском сообщал одно и то же: «Работаю по плану». Что это за план, никто не знал и, кажется, даже не видел его, но начальнику политотдела ответ определенно нравился, потому что он никогда не задавал уточняющих вопросов…

Когда все кресла опустели, Гладков попросил меня и обоих комсомольцев политотдела перенести подарки в его «Жигули». Он навсегда уезжал в Севастополь, где у него имелась трехкомнатная квартира. У багажника он нагнулся к моему уху и многозначительно прошептал:

— Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам.

Три пакета, которые не влезли в багажник, Гладков положил на заднее сиденье, захлопнул дверцу, повернул ко мне свои обычно грустные глаза, и я с удивлением увидел новую озорную морщинку на подглазьях.

— Запомни, Игорь, великую мудрость, — сказал он уже не своим привычным скучным голоском, а каким-то бодро-уверенным, словно за этот вечер лектора подменили на другого человека. — Каждый юбилей — это репетиция похорон. Но поскольку мне только пятьдесят, то пару-тройку репетиций я еще проверну…

На следующий день от политотдельских я узнал тайну капитана 2 ранга Гладкова. Чтобы с масштабом уйти на пенсию, он сам накупил по магазинам Севастополя, особенно в валютном «Черноморском», подарков, а за неделю до проводов развез их по частям и кораблям базы и попросил вручить при всех в штабе.

В  ШТАТЕ  ТОЛЬКО  ДЕВУШКИ

Три с половиной года я служил в газете «На боевой вахте» Крымской военно-морской базы. У нее оказался самый невоенный штат из всех возможных. У остальных многотиражек Черноморского флота в составе имелись два-три офицера, начальник типографии в звании мичмана или прапорщика и несколько матросов. В нашей газете, кроме офицеров на должностях редактора и секретаря, все остальные сотрудники были гражданскими служащими. Штатные должности назывались в мужском роде — линотипист, верстальщик, печатник, корректор, но все их занимали женщины.

Почти у всех мужья служили офицерами на кораблях, уходили в море на боевую службу на пять-шесть месяцев, а когда возвращались, на стол от сотрудниц ложились заявления об отпуске за свой счет на неделю, а то и на две. Для спасения типографии, а она выпускала не только газету, но и сотни заказов самого разного вида — от бланков для военторга и отделения кадров до грамот для передовиков и юбиляров, требовались матросы.

Одним звонком адмирал решил вопрос. Он приказал поставить на штат плавмастерской, навеки приваренной к причалу рядом с редакцией, двух моряков по моему выбору. На свой корабль они уходили только на ночь. Никого из обоих матросов за время службы не испугали ядовитые пары свинца у линотипа, вонючая типографская краска и металлическая пудра для памятных адресов, которая с трудом смывалась с пальцев и постоянно лезла в нос. Только матроса я мог оставить на ночь для исполнения срочного заказа штаба базы. И только они при поломке линотипа терпеливо верстали номер газеты по буковкам, а не построчно.

Единственное, что они не могли, — это ремонтировать технику. А она из-за большой нагрузки ломалась часто. Тогда мне приходилось ездить по городам Крыма и уговаривать ремонтников районных газет помочь нам.

Один из таких мастеров жил в Черноморске, городке в пятидесяти километрах на северо-запад от Новоозерного. Худенький, лысенький, измученный солнцем и парами свинца, мужичок каждый раз долго осматривал сломавшийся линотип, щелкал языком и безразлично смотрел на бумажку о плате за ремонт по безналу на счет его редакции. Только когда я приводил его в кабинет, открывал сейф и доставал бутылку «шила», гидролизного спирта высшей очистки, выделявшегося на редакцию для протирки контактов в печатных машинах, которые никто никогда не протирал, он оживал и сразу начинал ремонт.

В те годы тексты набирали с помощью линотипа. Наборщица сидела за подобием печатной машинки и набивала по клавишам текст, а механизм извлекал из магазина нужную литеру в виде клина из тугоплавкого металла и добавлял ее к другим. Строка, собирающаяся в пазе верстатки, имела литейную форму. Когда она была набрана, в нее автоматически заливался гарт, кипящий в котле сплав свинца с сурьмой, и после его застывания получалась готовая строка для верстки. Затем специальный механизм сортировал использованные литеры и отправлял каждую в свое отделение для следующего набора. На отливку строки уходило всего несколько секунд.

Мастер из Черноморска никогда не тратил на ремонт линотипа больше получаса. По-моему, он мог его собрать и разобрать вслепую за минуты. Гораздо больше времени у него уходило на дорогу. Он был чрезвычайно нужным человеком, поэтому каждый раз я отправлял его в Черноморск на машине, которую брал на автобазе.

В один из промозглых осенних вечеров, когда струи дождя падали на землю не вертикально, а под заметным углом из-за штормового ветра, я в почти торжественной обстановке вручил мастеру бутылку «шила» после починки линотипа, посадил его вместе с лейтенантом Володей, секретарем редакции, в ГАЗ-53 и отправил домой. Обычно часа через полтора машина возвращалась. Прошли два часа, три, а «газона» все не было.

Только через три с половиной часа, уже ночью, зазвонил телефон в моем кабинете.

— Это я, — вяло прожевал в трубку Володя. — Мы тут того… Перевернулись. Скользко было. Я из милиции звоню. Я матросу говорю: не гони, а он идиот какой-то… Пока «скорую» ждали, пока ментов… Извиняюсь, милиционеров…

— Никто не погиб? — спросил я о главном.

— Нет. Никто не погиб. Только я, кажется, руку то ли ушиб, то ли сломал.

— А мастер?

— Да эту сволочь ничего не берет! Он улетел в кювет. Встает, весь в грязи, достает из бокового кармана куртки бутылку и кричит мне издалека: «Целая! Не разбилась!»

На больших учениях под окна редакции пригоняли ЗИЛ-131 с кунгом, в котором размещалась походная типография, и я должен был выпустить несколько номеров газеты как бы в полевых условиях. Внутри кунга находились приваренный к полу тигель и касса со шрифтом. Конечно, мои матросы легко сверстали бы номер этими буковками и тиснули пару номеров на тигеле, но это была бы дикая трата времени. Проверяющим показали номер, отпечатанный в штатной редакции. Им понравилось. Только специалист по шрифтам определил бы оригинал и подделку.

Одновременно с кунгом под окнами редакции в степи рядом с нашим военным городком появлялись «партизаны» — призванные на месяц по мобилизации из военкоматов запасники. Они жили в палатках, обчищали поля окрестных колхозов и вообще делали все, чтобы местные их ненавидели.

В один из дней учений в редакцию пришел бородатый «партизан» с фотоаппаратом. Три выцветшие звездочки старшего лейтенанта на его полевой форме вызывали доверие, но борода его несколько уменьшала.

— Ребята, можно у вас в лаборатории проявиться? — попросил он. — Я готов заплатить за химикаты.

— Платить не нужно, — понравилась мне прямота старлея. — А что за съемка?

— Да тут на полигоне ребят поснимал на память. Некоторые завтра уезжают. Хотел им фотки отдать.

— А сами вы откуда? — по-журналистски потянуло меня на интервью.

— Симферополь. Штатный фотограф судебно-медицинской бригады городского УВД. Трупы, ограбления, ДТП.

Таких собеседников у меня еще не было.

— Есть интересные дела?

— Да полно! Месяц назад вызвали к месту происшествия. Приезжаю и вижу: стоит ЗИЛ с откинутым бортом. Прямо под бортом на асфальте лежит на спине бабуля с раскинутыми руками, точнее, уже труп бабули, а возле ее головы разбившаяся вдребезги фанерная посылка и море мелких монет. По копейке, по три, по пять. Белых, то есть десюликов, мало. Сначала подумал, что посылкой по голове ее убили. Оказалось все не так просто. Эта бабка долго не хотела переезжать из своего домика, идущего под снос, в квартиру. Наконец уговорили, но она потребовала для перевозки вещей грузовик. Подогнали бортовой ЗИЛ. А у нее мебели-то всего ничего: два шкафа, диван да пара стульев. Оказалось, в подвале дома не менее сотни тяжеленных заколоченных посылочных ящиков. Грузчики ругались, что пупки надорвут, но ящики на борт все-таки перетащили. Приехали вместе с бабулей к новому дому, откинули борт, и тут один из грузчиков с высоты при разгрузке уронил посылочный ящик. Тот грохнулся об асфальт. Из него во все стороны монеты полетели. Сотни монет. У бабули с испугу, что ее секрет раскрылся, сердечко-то и не выдержало. Я потом протоколы читал. В тех посылках монет оказалось на три «Жигуля» последней модели. Бабка еще с девки всю жизнь милостыню по рынкам Крыма просила. Инвалидкой прикидывалась. И по посылочным ящикам складывала.

— Грузчика посадили? — спросил матрос, который пришел открывать фотолабораторию и прослушал со всеми вместе эту историю.

— А за что? — удивился старлей-фотограф. — Нет. Не посадили. А вот куда деньги делись, не знаю.

Он проявил пленку, оставил ее на просушку, а на следующий день забрал. Я по делам находился в штабе и больше его не встретил.

«Партизаны» разъехались по городам и поселкам Крыма продолжать гражданскую жизнь, ЗИЛ-131 с кунгом оттащили на автобазу консервации, и на этом единственное в моей жизни крупное учение закончилось.

Потянулись редакционные будни. Больше всего досаждало в работе то, что каждый оттиснутый в типографии листок, каждый номер газеты, памятный адрес, пропуск на конференцию, партактив или празднование дня флота, бланк для столовой военторга — все, буквально все требовалось показывать цензору базы и получать от него на предъявленную бумагу печать с разрешительным номером. А цензор, капитан 3 ранга, сидел в трех километрах от меня в штабе базы и одновременно выполнял обязанности офицера организационно-мобилизационного отделения.

Летом олимпийского 1980 года на Черноморский флот навалилась комиссия управления Минобороны по защите государственной тайны. После наведения шороха в Севастополе она прибыла в Крымскую базу. Начальник комиссии довольно немолодой, но чрезвычайно бодрый генерал-майор в первый же день нагрянул с группой офицеров в редакцию. Нашли в папке готовой продукции один памятный адрес уходящему на пенсию офицеру из бригады десантных кораблей без разрешительного номера цензора.

Генерал-майор поставил при всех сотрудницах меня, какого-то старшего лейтенанта, по стойке «Смирно» и долго рассказывал, какой у меня в редакции бардак, что я уже через неделю стану лейтенантом и вообще лишусь должности за разглашение важной государственной тайны, хотя я так и не понял, какую тайну представлял из себя уволившийся из армии капитан 3 ранга из бригады десантных кораблей, о котором в памятном адресе туманно написали, что он безупречно исполнял возложенные на него обязанности.

Комиссия ушла проверять корабли, стоящие у причалов под окнами редакции, а я двое суток ходил как лунатик и мысленно прощался и с должностью, и со званием. Вызов адмирала, начальника политотдела, я ощутил как начало экзекуции.

В кабинете он принял меня один на один, долго молчал, устало встал с кресла, прохромал к окну, проводил взглядом пять черных «Волг», на которых убывала в Севастополь московская комиссия, и подытожил:

— Этот генерал у меня в кабинете договорился до того, что нас с командиром базы пора с должностей снимать за разглашение государственной тайны. Видите ли, американцы из космоса могут по номерам вэче кораблей, которые написаны белой краской на причалах, определить состав флота. Как будто они его и так не знают! — обернулся он и добавил: — Но ты все равно не расслабляйся. Для порядка я тебе выговор в приказе все равно объявлю. Вбей в мозги своей корректорши, чтобы она не подшивала в папку бумаги без цензорского штампа…

Я выпускал газету в легендарную эпоху линотипов, металлических клише, где любое изображение передавалось сотнями мелких точек, тигелей, придуманных еще в девятнадцатом веке, плоскопечатных машин, которые грохотали как асфальтоукладчики, верстальщиков с шилом в руке и печатников в черных передниках. Компьютеры убили все это одним махом. Мир стал меньше и тише.

Три с половиной года я служил в газете «На боевой вахте» Крымской военно-морской базы. Направление для поступления на редакторский факультет академии в Москве я принял как приказ. Я стал слушателем и долго тосковал о редакции, о донузлавских ветрах, о просторной квартире, где мой сынишка сделал первые робкие шаги, о друзьях и соседях, с которыми мы отмечали все праздники, об исчезнувших событиях, которые никогда не повторятся, потому что в жизни все происходит только раз и навсегда.

Три с половиной года перед моими глазами изо дня в день разворачивались события фильма о секретной морской базе у озера Донузлав. Тысячи глаз смотрели эти ежедневные сотни серий жизни одновременно со мной, но если бы всех, кто служил в те годы в Крымской базе, попросили описать их, то пересказы получились бы разными. То, что запомнил я, стало этой повестью. Если однажды она хотя бы частично станет фильмом, значит, мои воспоминания оказались самыми точными.

Игорь Христофоров